Чтение онлайн

Жель, что у меня нет такой бабушки, как у Лили – она не болеет и у нее всегда есть время для внучки. Я тоже хочу, чтобы моя бабушка пекла мне в воскресенье блинчики с малиновым вареньем, ходила со мной гулять в парк и кормить уток, встречала бы меня из школы, гладила по голове. А у нас получается, что я должна ухаживать за незнакомой мне бабушкой, которую и увидела-то первый раз, когда ее привезли к нам домой уже больной. С тех пор у меня все пошло наперекосяк. Спать спокойно я до сих пор не могу из-за ночного света, из-за шума, когда бабушка встает ночью в туалет. Когда же она выздоровеет и уедет к себе домой? Вот тогда я хотя бы смогу спокойно выспаться. Лучше уж никакой бабушки не иметь, чем такую! Она ни разу мне косички не заплела, а сама все время просит ее волосы расчесывать. Не люблю расческой по чужим волосам водить, они к тому же пахнут неприятно. Что же делать – раз просят, приходится делать, взрослых нужно слушаться. Разве может нравиться ребенку все время подавать больной бабушке тапки и помогать их надевать? Тапки хоть и не старые, но пахнут так противно, хуже, чем в туалете. Бабушка постоянно говорит, что я должна ей помогать во всем. Я стараюсь выполнять ее просьбы, но она ни разу не прижала меня к себе и не поцеловала, как она это делает с Олей. Может быть, я пока маленькая и должна еще подрасти, чтобы бабушка меня полюбила так, как она сестру любит?

Что же мне нужно еще сделать, чтобы меня любили? Я давно не пачкаю штанишки, выношу мусор, помогаю бабушке, хоть это иногда противно, не жалуюсь, что мне ночью мешает свет, не лезу к сестре, если она занята, не прошу маму почитать книжку, когда ей некогда, не прошу папу погулять со мной, если он устал. Что же еще сделать, чтобы меня тоже обнимали и целовали? Папа обнимает и целует маму, бабушка обнимает и целует Олю. Мы с Олей раньше тоже обнимались, она меня целовала, но это было раньше. Теперь и этого нет…

Мама много работает, ей все время некогда! Даже некогда книжку почитать. Она иногда гладит меня по голове и обнимает, но раньше она меня больше любила, чем сейчас. Когда мы с папой делаем домашние задания, он все так хорошо объясняет и даже хвалит меня, когда я пишу правильно. Но он никогда ни меня, ни Олю не целует, только маму, и то только тогда, когда мы не видим.

Почему взрослые мало любят? Или не любят любить? Или не хотят? Или боятся любить? Но меня совсем не надо бояться… Я люблю всех-всех и хочу все время чувствовать их рядом со мной. Не нужно отстраняться от меня. Может быть, все думают, что я совсем маленькая и не понимаю ничего? Или нельзя показывать, что я хочу прижаться к маме или папе? Если я хочу быть взрослой, тогда мне нужно вести себя, как взрослые, и прятать свою любовь. Да? Так правильно? У кого бы об этом спросить…

Все так сложно и непонятно, никто не хочет ничего объяснить. Всем или некогда, или они молчат. Буду тогда тоже молчать, может быть, быстрей повзрослею и пойму что-то важное, о чем мне никто сейчас сказать не хочет».

Глава 6 Отец

Тридцативосьмилетний Олег Михеев, сколько себя помнил, всегда отличался серьезностью и уравновешенностью. Впрочем, принимать какие-то решения он опасался, потому что панически боялся ответственности. Если кто-нибудь убеждал его в том, что это – дело нужное, он всегда доводил начатое со всей серьезностью до конца. Олег признавал основную черту своего характера, как прилежного исполнителя, да и то до тех пор, пока не спадал интерес к работе. Он до дрожи в коленях боялся людей, стоящих выше его по рангу или званию, в кабинет начальника входил почти в предынфарктном состоянии, выходил со вспотевшей спиной, даже если получал не нагоняй, а похвалу за выполненную работу.

Хорошо и комфортно чувствовал он себя только дома с женой, соседями или близкими родственниками, от которых не зависел, а потому мог разговаривать без боязни. Это касалось его отношений с людьми. По уровню развития Олег выглядел человеком не только серьезным, но начитанным и интеллигентным, знал немецкий язык, который изучил практически самостоятельно, читая немецкую классику. Непонятно только, что он вынес из книг таких корифеев, как Ницше и Гете, которых читал на языке оригинала – своими знаниями он ни с кем не делился. Читая и зная много, он держал это многое в себе, не ощущал потребности ни изложить видение почерпнутой из книг мудрости, ни поделиться ею с окружающими людьми. Где-то он был прав, не желая дискутировать на тему нет правды на Земле, но нет ее и выше за праздничным столом. На такие темы под водочку нужно разговаривать с людьми подобного ему уровня, с которыми знакомств он не завел. Родственники совершенно искренне недоумевали, зачем ему изучать иностранный язык, а потом читать на нем книги, когда достаточно литературы для чтения на русском языке. Хорошо понимала его только жена Нина, которую он ни больше ни меньше как боготворил – она была единственная, с кем он мог поговорить на волнующие его темы. Беседовать с женой Олег любил, но у нее редко оставалось свободное время для мужа из-за слишком большой занятости на работе и дома. Единственной отдушиной для него оставались вечерние беседы на кухне после ужина, когда жена, перемыв посуду и положив усталые руки на стол, внимательно слушала его неторопливую речь.

Нина любила большого увальня-мужа таким, каков он есть, со всеми странностями, тихостью и беззубостью. Только с годами стало ей понятно, что беда Олега – в заниженной самооценке, о чем он даже слышать не хотел. Его вполне устраивала та жизнь, которую он вел: днем не внапряг работа, поверхностное общение с коллегами, вечером непритязательный покой в кругу семьи. На многое он не замахивался и тихо существовал в привычном уютном теплом болотце. Он редко требовал к себе внимания и участия, но сам несчастный вид мужа всегда вынуждал Нину сопереживать его неумелости и компенсировать ее собственной активностью. Даже в вопросах одежды Олег полностью полагался на вкус Нины. Он мог ходить дома в спортивных брюках до тех пор, пока они не затирались до дыр, но не потому, что не было денег купить новые, просто ему удобно носить старую, знакомую одежду. За модой он не гнался, хотя охотно принимал обновки, которые каким-то чудом покупала Нина у знакомых продавщиц – в восьмидесятые годы в Советском Союзе дефицитом было все: от зубной пасты до мебели, включая обувь и нижнее белье. Импортные вещи продавались из-под прилавка только хорошим знакомым или нужным людям, а основная масса населения страны довольствовалась одеждой советского производства, которая расползалась, разваливалась и трещала по швам.

Олег охотно принимал помощь и поддержку жены. Сам он первый редко шел навстречу, считая, что все и так образуется. На то, что любимая женщина буквально надрывалась на работе и в семье, Олег смотрел сквозь пальцы, не порицая и не одобряя вынужденной активности, но охотно пользовался конечным результатом: новой удачно обмененной квартирой, билетами на скандальную театральную премьеру, или модной импортной курткой, которую каким-то чудом могла купить только она.

Семья, где вырос Олег, отличалась строгостью и консервативностью. Новость о женитьбе на Нине родителям совсем не понравилась – они выступили против единым фронтом. Вдова с ребенком – не пара их сыну. Олег понимал родителей, но отступать от своего решения не собирался. В нем взыграла не упертость, а первое сильное чувство. Ему хотелось любви, ласки, близости с любимой женщиной. Никакие уговоры и доводы родственников не могли переломить его желания. Это оказался единственный случай, когда он пошел против семьи и все-таки женился на любимой женщине, хотя огорчил тем самым близких.

Дома нежности между родителями Олег не видел – строгий, часто грубый отец работал на заводе ведущим инженером, но вел себя далеко не интеллигентно. Вечерами он практически ежедневно прикладывался к бутылке. Выпив водки, он придирался к жене, не обращая внимания на детей, сына Олега и дочь Катерину. Бранился он, правда, не сильно, а сразу бил жену, чтобы знала свое место. В возрасте Лены Олег молча смотрел на ежедневные выпивки отца, глотал слезы, боялся его и жалел избитую мать. Когда мальчик достаточно подрос и окреп, то поймал однажды отцовский кулак, занесенный над матерью. Из его глаз изливалась вся ненависть к отцу и твердая решимость защитить мать.

Они стояли тогда, как два зверя, друг против друга: оба взъерошенные и готовые доказывать свою правоту кулаками. Отец смотрел сыну в глаза совершенно диким, таким же, полным ненависти, взглядом. Тот удерживал его кулак в руке и держался внешне спокойно. Внутри у него от страха все сжалось до величины горошины. От этого противостояния по спине и груди Олега тек пот, которого в тот момент он не ощущал. Наконец, после бесконечных секунд или даже минут молчаливой борьбы за власть в семье Олег почувствовал, как давление отцовской руки ослабело, он освободил ее, круто развернулся и пошел к входной двери. Схватив с вешалки куртку, он выскочил из дома и хлопнул напоследок входной дверью так, что в комнате упала висевшая долгие годы на стене свадебная фотография родителей.

Сын вернулся домой поздно вечером. Мать подошла к нему и положила руки ему на плечи.

– Спасибо, сынок, за защиту, но тебе не надо злить отца. Обещай, что в будущем ты никогда не поднимешь на него руку. Он – твой отец, ты должен уважать его, несмотря ни на что.

«Она ничего не поняла, – Во рту Олег ощутил горечь от несправедливых слов матери. – Сегодня я защищал ее человеческое достоинство, которое отец попирал каждый день из года в год. Она увидела в нашей стычке не защиту от насилия, а угрозу мужу, авторитет которого в семье сильно пошатнулся. Она испугалась, что я буду теперь бить его, как он бил ее всю жизнь. Ах, мама, ты не хочешь выбраться из-под отцовского пьяного гнета. Неужели тебе нравится такая жизнь? Я пытался тебе помочь, но ты не захотела увидеть мою протянутую руку. Как жаль, что жизнь тебя не научила сопротивляться…»

С этого времени в доме наступила тишина. Олег замечал, что отец стал сильнее выпивать, но руку на мать больше не поднимал.

В семье не было принято открыто показывать чувства или делиться личными проблемами. Маленькому Олегу очень хотелось, чтобы семья и отец им гордились. Дома он старался помогать матери, в школе – хорошо учиться, чтобы заслужить отцовскую похвалу. Но как бы хорошо он ни справлялся с заданиями, доброго слова от отца не дождался. Со временем он перестал прилагать старания для кого-то, все делал по-прежнему так хорошо, как умел, но только для себя. Эта привычка осталась на всю жизнь.