Чтение онлайн

Сейчас необходима была операция предстательной железы, для чего следовало, пишет Вера Николаевна 1 сентября 1950 года, «готовить несколько дней. Это мучительно, приходится делать уколы морфия. Временами Ян страдает нестерпимо». Его отвезли «в госпиталь к католикам» 28 августа; ухаживали монахи.

Оперировал профессор Дюфур 4 сентября. Доктор В. М. Зёрнов, лечивший Бунина, писал 5 октября 1977 года из Швейцарии:

«Ивану Алексеевичу делал операцию доктор Andre Dufour, крупный парижский уролог, родившийся в Петербурге, его отец был преподавателем французского языка в одном из петербургских учебных заведений, и доктор Дюфур прекрасно говорил по-русски».

Боли были нестерпимые, но Иван Алексеевич, по словам жены, проявил присутствие духа. Операция много стоила. Вера Николаевна заняла у Кодрянских тридцать тысяч франков. Долг — сто тысяч.

Бунин вернулся домой 20 сентября слабый и худой, по выражению Веры Николаевны, «как голодающий индус <…> Мы надеемся, — пишет она 2 октября 1950 года Т. Д. Логиновой-Муравьевой, — что Князь окрепнет ко дню своего восьмидесятилетия, которое будет ровно через три недели, то есть 23 октября» [1084] .

Бунин не любил отмечать дни рождения, с наступлением знаменательной даты делал вид, что этот день как все другие — самый обычный. Он говорил: вот и еще год миновал. А теперь еще здоровье недостаточно окрепло, и он не мог бы присутствовать на публичном чествовании. Отмечали 80-летний юбилей на дому.

От французов, сообщает Н. В. Кодрянская, был создан комитет: «Comit'e pour c'elebrer le quatrevingti`eme anniversaire de l’'ecrivain Ivan Bounine» [1085] [1086] .

В Америке романистка Пэрл Бак «согласилась возглавить Комитет по чествованию И. А., но из этого ничего не вышло, — пишет А. Седых. — Не было ни публичного чествования, ни денег» [1087] . Иван Алексеевич хотя и огорчился этим, шутил: «…Мое 80-летие вышло просто замечательно! Визгу много, а щетины — на грош! — как говорили на ярмарках про свиней самой низкой породы <…> Если бы я не продал в Америку и тут, Calman-Levy, мои „Воспоминания“, пришлось бы Вере Николаевне на улице милостынку просить» [1088] .

В «праздник своей старости», как выразился Бунин в одном из писем, 23 октября 1950 года Иван Алексеевич сидел в кресле, в халате, выслушивая поздравления депутаций, друзей или просто знакомых — народу перебывало за день человек двести. Снимали фильмы, которые находятся сейчас в Сан-Франциско — у Юрия Викторовича Мельтева.

Ю. В. Мельтев писал мне 12 сентября 1970 года о Бунине тех дней: «…Юбиляр был очень слаб после недавно перенесенной операции и от приступов астмы; первое, что видели посетители, был большой плакат с указанием, что рукопожатия запрещены врачом».

Бунин получил множество поздравительных писем и телеграмм: юбилей был отмечен статьями в русской и французской прессе.

Алданов напечатал статью «Ivan Bunin Revisites» [1089] в «The New-York Times» (Novembew 26, 1950). Он писал: «Будучи подлинным творцом, Бунин не искал легких путей; он всегда шел по линии наибольшего сопротивления <…> Бунин ненавидит публичность, шумиху… Он удивительно правдив, даже шокирующе жесток в описании русских крестьян».

Франсуа Мориак прислал письмо 16 октября 1950 года:

«Mon cher et illustre Confr'ere, II sais que vos amis vont bien-tot f^eter votre 80-'eme anniversaire.

Je tiens `a vous exprimer `a cette occasion et l’admiration que j’'eprouve pour votre oeuvre et la simpathie que in inspirent votre personne et le destin si dur qu’a 'et'e le votre.

Permettez-moi de vous serrer tr`es affectueusement les mains de tout coeur votre

Francois Mauriac» [1090] .

«Мой дорогой и знаменитый Собрат. Я знаю, что ваши друзья собираются скоро праздновать ваше восьмидесятилетие.

По этому случаю я хочу выразить и свое восхищение, которое я испытываю от вашего творчества, и симпатию, которую мне внушает ваша личность и столь жестокая судьба, какой была ваша.

Разрешите сердечно пожать вам руку. Всем сердцем ваш Франсуа Мориак».

Андре Жид говорит в письме, напечатанном в газете «Фигаро» (1950, № 1904, 23 октября), что на пороге 80-летия Бунина он обращается к нему «от имени Франции», приветствует и обнимает его, «как своего собрата»; он проникнут глубокой симпатией к его творчеству, «которым… восхищался задолго до того, как смог, — пишет А. Жид, — с вами встретиться, и наконец к вам лично, когда наши дороги пересеклись».

Когда он встретился с Буниным в Грассе, то не чувствовал себя чужим; «в атмосфере немножко богемной, немножко экзальтированной, но глубоко человечной, — говорит он, — которая вас окружала, я сейчас же почувствовал себя почти как у себя дома потому, что этой атмосферой проникнуто большинство произведений русской литературы, которая с давних пор была мне близка. И до чего же неотразимо ваше влияние: когда я смотрел из окон вашей виллы в Грассе, меня отчасти удивляло, что передо мной пейзаж французского юга, а не русская степь, не туман, не снег и не белые березовые рощи. Ваш внутренний мир господствовал и торжествовал над внешним миром; он-то и был подлинной реальностью. Вокруг вас я ощущал ту необычайную силу влечения, которая укрепляет братские узы человека с человеком вопреки границам, вопреки различиям общественным и вопреки условностям. Даже вопреки интеллектуальным расхождениям. Как прекрасно я вас понимал! В ходе нашей беседы мы обнаруживали, что мы ни в чем друг с другом не согласны, абсолютно ни в чем, — и это было очаровательно. Наши литературные вкусы, наши пристрастия, наши суждения резко расходились, как в том, что мы одобряли, так и в том, что мы осуждали. Но главным для меня было то, что во всех ваших словах я слышал правдивость и убежденность, — никакого насилия над собой, никакой подделки, никакого подлаживания. Невозможно было себе представить этику и эстетику, литературный рай и литературный ад более далекими от моего, чем ваш. Но ваши позиции были незыблемы и непоколебимы. А это и есть самое главное, ибо в искусстве великие художники велики каждый по-своему. Когда я слушаю ваши рассказы, я забываю обо всем: вот что важно. Я не знаю писателей, у которых внешний мир находился бы в более тесном соприкосновении с другим миром, с миром внутренним, чем у вас, у которых ощущения были бы более точны и незаменимы, слова более естественны и в то же время неожиданны. Вы с одинаковой уверенностью изображаете нищету и убожество, с одной стороны, и благополучие, с другой, отдавая все же некоторое предпочтение самым обездоленным людям на свете. И какой неожиданный ракурс: кажется, что полотно разрывается и оттуда смотрит на нас полнейшая безнадежность. Я убежден, что именно в этом мы особенно отличаемся друг от друга! Но дело не в похвалах» [1091] (перевод Н. М. Любимова).

Вышел посвященный Бунину выпуск иллюстрированного журнала «Дело» (1950, декабрь, № 1).

В Нью-Йорке 25 марта 1951 года состоялся вечер Ивана Алексеевича. По словам Алданова, он прошел превосходно. Зал на 470 мест был переполнен. Все говорили в восторженных выражениях: Вейнбаум — о «Воспоминаниях», Алданов — о Бунине в общем смысле, Тартак — о его стихах, Вера Александрова — о прозе. С большим успехом читали его произведения артист Зельцкий — рассказ «Ночлег», артистка Лариса Гатова стихи — читала «просто и хорошо». Были на вечере Г. Н. Кузнецова и М. А. Степун. Галина Николаевна прислала Ивану Алексеевичу описание вечера, состоявшегося «по случаю, — писал Бунин Алданову 31 марта 1951 года, — очень скверному для меня, моей старости…» [1092] ; он благодарил Алданова за «Слово о Бунине», оно было напечатано в «Новом русском слове». В эту газету 4 апреля 1951 года Бунин послал «Письмо в редакцию», благодарил Фонд помощи писателям и ученым, почтивший его устройством этого вечера, и Вейнбаума лично за возглавление его и за речь, которой он его открыл, и всех говоривших о его писаниях и читавших некоторые из них. «Весьма тронут я и А. Т. Гречаниновым, — писал Бунин, — присоединившимся к этому приветствию: мой низкий благодарный поклон ему» [1093] . От участников вечера была послана Бунину приветственная телеграмма.

Он сказал, что « классически кончаетту славную литературу, которую началвместе с Карамзиным Жуковский, а говоря точнее — Бунин, родной, но незаконный сын Афанасия Ивановича Бунина и только по этой незаконности получивший фамилию „Жуковский“ от своего крестного отца…» [1094] .

Бунин также писал в свои истинно последние дни:

«…Я с полным правом и, надеюсь, навсегда занял одно из первых мест не только в русской, но и во всемирной литературе…» [1095]