Чтение онлайн

Прежде чем открыть дверь ты смотришь в глазок и в глазок же тебе втыкают заточку и ты остаешься висеть на двери. Или рано утром дети на мотоциклах затевают с тобою веселую игру в салочки и салят до тех пор, пока ты не остаешься лежать на асфальте.

Да нет, все это кино. Другое страшно - когда вокруг пьяные рожи и ты понимаешь, что сейчас тебя будут убивать. Ни за что, просто так, потому что сегодня вечером ты прошел по их улице. Всякое бывало...

Дома меня "навещали" дважды. В первый раз они стали ломать дверь, но не успели - на шум явились самобовцы. Второй раз я едва не попался. Я ждал Ирку и, не раздумывая, пошел открывать. У двери тоненькой иголочкой кольнуло беспокойство. Я успел уйти через соседский балкон...

А потом Ирка с родителями уезжала в Анапу отдохнуть и вновь я не почувствовал ничего, хотя до развала оставалось чуть больше трех дней. Я проводил их на вокзал и возвращался домой пешком по вечерней Москве. Метро тогда уже не ходило. Помнится, я еще удивлялся огромному количеству "Икарусов", набитых странными бесцветными личностями. Через три дня я понял, но времени рассуждать не осталось. Можно было только полагаться на свой дар, на умение читать по лицам и на веру в предчувствия. Не жалеть, не думать, не сомневаться. Стрелять не прицеливаясь, не на звук даже, на ощущение опасности, на запах смерти. Пахло отовсюду...

– ...на два дня осталось.

Гулько уже давно что-то мне говорил.

– А?
– машинально переспросил я.
– На сколько?

– Жратвы на два дня осталось. Надо реквизицию делать.

– Какие проблемы?
– я никак не мог сообразить чего он хочет.
– Надо, значит сделаем.

– Потапов плохо в тот раз поработал - мне не понравилось. Какой-то он вялый, все у него между пальцами уходит...

Мне надоел бессмысленный разговор и я сказал:

– Вот и проследи, чтоб не уходило!

Гулько долго молчал, а потом тихо ответил:

– Это не мое дело.

А было вот как...

Зима выдалась теплой и мокрой, лето коротким, сирень не цвела и планеты, выстроясь в ряд, лишали людей сна. Нервы не выдерживали и рвались, но некому было распознать сумасшедших - безумие кипело всюду.

Одни пили водку, купленную по тройной, против прежней, цене у грузчиков и таксистов, бубнили до утра на кухнях, хрипя от табачного дыма, бессонницы и перепоя. Дошедшие до черты - резали друг друга. Делали деньги, пытались забыться в работе, ненужной никому кроме них, забивали дни мгновенными, никчемными делами. Наиболее трезвые стояли в очередях за самым дефицитным товаром - иностранным гражданством. Учили языки и обычаи, собирали документы... Счастливцы, ошалело, не веря в свое счастье, махали руками остающимся - не сумевшим, но жаждущим. "Шереметьево-2" гудел как очередь за сигаретами. Картонные ящики, вьетнамцы, спецназы, собаки, ругань, валюта на гениталиях...

Жизни не было, но она дорожала. Нищие завывали в переходах, хватали за рукава и матерились, если подавали мало. О беженцах из одной республики помнили до беженцев из другой. Рубль увядал, кабаки цвели. Торопились успеть, не упустить, перебирая оставшиеся доступными радости. СПИД не пугал. Гоняли по иссохшим венам активированный уголь и "мульку", запивали транквилизаторы вином. Неприемлющие химию медитировали перед экранами. В речах не искали смысла, слова гипнотизировали. Женщины пили наравне с мужчинами, мужчины превращались в истеричек.

И все ждали, спрашивали друг у друга, самих себя и модных астрологов: "Когда же это кончится?", не подозревая, что "это" уже кончилось и не вернется никогда.

Часовой на крыльце, не отрывая зада от ступенек, подвинулся чтобы пропустить нас. Мы прошли и Гулько, неожиданно повернувшись, пинком свалил часового с лестницы.

– Не спи, дурень, пропадешь, - ласково напутствовал он. Парень копошился на земле и физиономия у него была обалделая.

– Это кто?
– спросил я.
– Рожа незнакомая.

– Новенький. Местный...

В коридоре стоял сумрак, с потолка капало. За два месяца я выучил коридор наизусть - изуродованные стены, куски дерьма и штукатурки, копоть, битое стекло, объедки, заскорузлое тряпье.

У двери бывшего директорского кабинета висел щит некогда наглядной агитации. "В плюрализме наша сила!", "Народные депутаты района" и так далее... Бумаги на щите давно не осталось - пошла на подтирки и самопалки. Картон ободрали для растопки. До фанеры не добрались, но зимой настанет ее черед.

Под щитом - я вздрогнул от неожиданности - сидел, подставив под зад "дипломат", мэр поселка Александр Владимирович Ярошин. Он как всегда вежливо поздоровался, я как обычно не ответил. От него несло мертвечиной абстрактный гуманист, такой не заживется. Гулько открыл дверь, высветив на миг обрывки страшных рож на стенде, и мы вошли в штаб.

Вся команда была в сборе. Костик-радист примостился у своего ящика и, пусто уставившись в стену, крутил настройку. Шуров сидел мрачный, Пшибурджевский пьяный. Status quo. Откуда же этот мороз по коже?

Зловещая картинка. Завешенное одеялом окно, керосиновая лампа на столе, запах свежевыпитого и страшное, с выкаченными глазами, лицо Пшибурджевского.

Я подошел к Костику, похлопал по плечу, а когда он, дернувшись, снял наушники, спросил:

– Ну как, старичок, наладилось?

Костик мотнул головой. Интересно, что он сейчас ловил - штаб в Симферополе, "ВВС" или "Новую Россию" из Москвы. И заменить-то его, гада некем...

– Здоров, капитан!
– Пшибурджевский изобразил что-то на манер пионерского салюта.
– Слыхал, бабу словили! Что, девоньки, разыграем?

– Поговорить с ней сначала надо, поговорить. А потом уж и... посоветовал негромко Петрович. Он устроился уютней всех, в уголке. Сидел, укутавшись в телогреечку и посасывал самопалку. Автомат под боком, кисетик по рукой и табачок его пах не сушеным навозом, а очень даже хорошо. Хозяйственный мужик Петрович.

– Ух вы девоньки, шустрый какой!
– возмутился Пшибурджевский.
– Знаю я твое "поговорить"! Что мне из нее, холодец потом делать? Тебе старому она без надобности, а мне без ласки тоска! Моя последняя...

Он подробно и с удовольствием рассказывал про свою последнюю, "царицу любви", а я смотрел и пытался понять насколько он сегодня вменяем. Перманентный делирий, да... Редко до меня доходили его мысли - сюрные, гротескные картинки, напоминавшие обрывки плакатов на стенде в коридоре. Сивуха и бабы, кровь, изящная рюмочка из хрусталя и что-то приятное, связанное с ней, опять сивуха и бабы, но уже разможженные, пережеванные гусеницами, и снова сивуха, и огонь... Рожа у него была обгорелая, глянцевая, в шрамах и пигментных пятнах. Рассказывали, будто горел он в танке под Астраханью, но в подобное верилось слабо. Тот кто побывал под Астраханью - там остался и рассказать уже ничего не мог. Да и мало меня это интересовало. Сумасшествия в нем присутствовало не больше чем в остальных, а дело Пшибурджевский знал хорошо. Парни его просыхали редко, но дралась как камикадзе и из под гусениц у них не уходил никто.