Чтение онлайн

Она, по-моему, такая же, как Генка, хотя я сам и не видел. Он у неё живет на Гончарной 19.

Генка ещё у одного человека деньги стащил на пригородном вокзале.

Сколько-то взял себе, а тридцать мне дал.

Их я тоже посылаю, отдайте в милицию.

Это толстый такой и лысый дядька с авоськами, он уже, наверное, жаловался.

Мне Генка дал чьи-то штаны (очень замечательные, джинсы, на заду ковбой нарисован, и рубашку).

Он сказал, что купил, и я, дурак, взял.

Но вернуть сейчас не могу, потому что останусь ну как есть голый.

Я еду на целину. Как только заработаю или батю с мамой отыщу и будет что надеть, сейчас же всё пришлю вам, а вы уж передайте тому человеку. Он, наверное, очень переживает — такие штаны, а как же.

А в милицию я не пошёл, потому что очень тороплюсь. Боюсь, что они долго станут разбираться, что да почему.

А так я совсем не боюсь, потому что невиноватый и всё равно разберутся, только долго, а мне надо ехать, догонять ребят и теплушку.

Вы всё им скажите.

А чтоб не думали ничего такого, что я, мол, сбежал — вот мой адрес. Я живу в Ленинграде и жуликом никогда не был и не стану ни за что.

А как же вы ничего не заметили на пляже, такой раззява? На фотокарточке вы большой и сильный и дали бы как следует этому Генке. А то и вам без штанов плохо, и мне в чужих штанах, и всем.

Пока до свидания.

Извините, если что не так.

С приветом Павел Рукавишников».

Пашка сгрёб со лба пот. Никогда в жизни не писал он ещё таких длинных писем и очень устал. Даже руки дрожали.

Он написал свой адрес, вложил письмо и деньги и опустил конверт в ящик.

И сразу почувствовал, будто гора с его плеч свалилась. Так стало легко и замечательно, просто прекрасно стало жить.

«Всё! Вот теперь попробуй достань-ка! Без квитанции тебе сумку шыш дадут. А квитанция — фьють! Уехала. Теперь узнаешь, в батю я или не в батю», — злорадно подумал Пашка.

Он вышел на площадь, счастливо улыбнулся солнцу, людям, площади и зашагал к злополучному вокзалу, с которого начались все его беды.

За этот короткий утренний час вокзал неузнаваемо изменился. Ничего не осталось от безлюдья, покоя и сонной неторопливости. Пассажиры бойко сновали по залу и перрону, жевали неизменные вокзальные пирожки с мясом, галдели, читали газеты.

В просторном зале ожидания стоял ровный, бодрый гул, будто все люди одновременно негромко гудели в нос. Пашка с любопытством заглядывал в лица встречных, но ничего похожего на подобное странное развлечение не замечал. И удивлялся. И ему до смерти хотелось разгадать, отчего получается это смешное гудение.

Пашка знал за собой один грех. С ним иногда бывало такое — втемяшется в голову какая-нибудь дурацкая мысль, на взгляд любого нормального человека совершенно нелепая, а Пашка мучается, думает. И тогда уж забрасывается всё остальное и он становится похож на лунатика.

А сейчас в такое тревожное и опасное для него время Пашке ну никак невозможно было увлечься очередной какой-нибудь чепухой.

«Глазастый, как орёл, быстрый и ловкий, как пантера, зубастый, как крокодил, осторожный и хитрый, как лис, мудрый, как змей, — вот каким я должен сейчас быть, подумал Пашка и усмехнулся, — целый зверинец в одном человеке».

Пашкины зоологические познания на этом почти исчерпывались, а льва, с его замечательной храбростью, он не упомянул исключительно из скромности.

Купив на последние двадцать копеек два пирожка, Пашка как бы приобщился к беспокойному и великому племени пассажиров, но в глубине-то души он, конечно, понимал, что пирожков для этого ещё недостаточно.

Все вокруг были настоящие пассажиры, законные, с билетом, а он фальшивый, вечный заяц.

Он подумал об этом, но не сник, не опечалился. Он глядел на людей спокойно и гордо.

Пашка имел на это право. Он его заработал сегодня и гордился им. Пашка очень нравился сейчас сам себе. А надо сказать, что это случалось с ним совсем не часто. Снисходительности и умиления к своей персоне Пашка не допускал. А билеты что ж! На нет и суда нет. Будто ему привыкать.

Пусть уж другие спят в своих прекрасных плацкартных вагонах. Пашке и товарняк подойдёт. Лишь бы вёз побыстрее, и туда, куда надо.

Пашка вышел на перрон. Первый путь был свободен, а дальше стояло несколько составов.

Перед выходом из зала ожидания перрон был выложен крупными квадратными плитами. Пашка увидел их и рассмеялся, вспомнив один из своих давнишних заскоков. Из тех, когда он превращался в лунатика.

Тротуары вдоль набережных Ленинграда выложены гранитными плитами. Плиты разного размера, неровные, тесали их ещё в старину, вручную.

И вот Пашка решил, что если пройти по ним, ступая в определённом, одном-единственном заколдованном порядке, то случится чудо. Обязательно случится.

Он не знал, как надо пройти и какое чудо случится, но чудо будет — ни капли не сомневался.

Тр-рах-та-ра-рах! Что-то загремит. Б-бах! Что-то сверкнёт. И получится чудо.

Только бы угадать, на какие плиты ступать, какой воображаемый узор вычертить, и тогда всё будет в порядке. И он часами бродил вдоль Невы и Фонтанки, выписывал немыслимые кренделя, кружась на месте, возвращаясь, перепрыгивая сразу через две-три плиты.

Прохожие оглядывались на него, качали головами, а одна нахальная девчонка долго наблюдала за его непонятным и подозрительным занятием, потом подошла и спросила:

— Ты того?

— Что «того»?

— Чокнутый, да?

— Сама дура.

— Чокнутый, чокнутый, — запела девчонка. — Псих ненормальный! — И убежала.

А Пашка не мог даже дать ей леща за такую наглость, потому что как раз в это время заканчивал очень сложную комбинацию прыжков.

Унылые эти люди ничего не понимали и хихикали, но Пашка был упорный. И вот однажды наконец — трах-тара-рах! — чудо случилось. Пашка по гранитным ступенькам спустился к самой воде, ступил на очередную бесчисленную плиту и остановился, как вкопанный. Он стоял и неудержимо, глупо — рот до ушей — улыбался. Прямо перед ним у самого парапета только руку протяни — плавал изумительный, новенький, белый с чёрными кругами на боках футбольный мяч. Предел мечтаний всех мальчишек — настоящий, мастерский мяч. Каким играют на первенство страны и мира и Олимпийских игр. Вот это было да! За Пашкой потом гурьбой ходили и в школе и во дворе.