Чтение онлайн

— Сколько же все-таки надо?

— Дело, конечно, ваше, хозяюшка, я насильно ничего не прошу, я только приехал предложить свои услуги, помочь от доброй души.

Алонзова задумалась. Ей было жаль отдавать деньги, а еще больше жаль было мужа. «С голоду не умрем, только бы он вернулся», — подумала она и решила: «Видимо, узелок придется развязать, как пришли, так и ушли...»

— Вы уж, пожалуйста, постарайтесь совсем его освободить.

— Хорошо, хорошо, хозяюшка, употребим все знание и силу... — кривя в улыбке тонкие губы, произнес он, затискивая в портфель вместе с толстой книгой толстую пачку кредиток. — Это прокурору, пожалуй, хватит.

— А что для судьи и присяжных — придется в другой раз заглянуть, по ходу дела будет видней...

— Вы себе-то не забудьте отделить частичку, — советовала Алонзова.

— Нет, что вы, хозяюшка, разве мы для этого учились, чтобы бедных обижать. Грошика не возьму... Это наш долг — помогать бедным и трудную минуту.

Алонзова только тяжело вздохнула и смахнула набежавшую слезу. «Вот еще какие добрые люди на свете есть...» — подумала она.

— Ну-с, вот что, хозяюшка, забыл, — заторопился Брындин, — возьмите мой адресок. Если вздумаете повидать мужа, то приезжайте. Мы там люди свои, все устроим...

Низко раскланиваясь и прижимая руку к сердцу, «добрый защитник бедных и несчастных» вышел из лачуги. Весело крутя крючковатой палкой, он направился к пристани.

Спустя несколько дней Наталья Сергеевна еще пуще загрустила: «Вдруг да не найдут подходящую статью, засудят мужа на каторгу или того хуже... — думала она. — И в самом деле, надо съездить в город узнать, как идут дела у адвоката, а также справиться о здоровье мужа».

Но в город поехать ей так и не удалось. В начале августа, убитая горем, она и сама сильно заболела.

Глава десятая

Пыхтя и окутывая клубами пара и дыма длинный состав теплушек, паровоз мчался на Дальний Восток.

— Ну, как, Ефим, насовали? — спросил Чилим, присаживаясь на нижние нары и пряча в угол котомку с пожитками.

— Видать, и тебя потчевали... — сказал Ефим, зло плюнув па стену.

— Да не без этого, — улыбнулся Чилим и начал смотреть в щель неплотно прикрытой двери на пролетавшие мимо телеграфные столбы.

— А ты не порть стену-то! — крикнул унтер Бабкину и начал набивать трубку махоркой. Затем неторопливо разжег ее и принялся усердно посасывать, важно покручивая рыжие прокопченные усы. — Тут вам не дом родной, а служба царская, — продолжал как бы про себя унтер. — Тут, брат, считай, что головы у тебя нет, хотя она и есть. Заметь, что ты размышлять не должен. Есть начальство, которое за тебя размыслит... На вопрос ты должен отвечать быстро, отчетливо: Так точно! Никак нет! Слушаюсь! Вот, весь твой разговор.

Чилим молча слушал напутствие старого дядьки, а тот продолжал:

— Вас научат всякие проходимцы и сами не знаете, чему... На что это похоже? Не хотим ехать... Нет, брат, коли штык наставят в грудь, поедешь. А вот присягу, примешь под святым крестом, тогда гляди... Там тебе и карцер, и губвахта, и всякая штука...

— Сами узнаем, чего нам рассказывать бабушкины сны, — бросил Бабкин.

— Ты молчи да слушай, когда начальство говорит, строго заметил дядька.

Сизый дым махорки, острый запах прелых ног и онуч, первача заполняет тесно набитую теплушку.

На станциях звонко выкрикивают торговки:

— Дешевые каленые орехи, кедровые!

Новобранцы заняты кто чем: тот щелкает орехи, тот спит, иные сражаются в карты, а другие ведут тихую беседу, мешая с былью небылицу. И так проходит весь длинный путь. Лязгнули буфера, последняя остановка. Раздались крики команды:

— Вылезай!

Выгрузились и нестройной толпой с котомками и ящиками явились в казармы. Унтер, сдавая команду, не забыл отметить в списке жирной скобкой фамилии Чилима и Бабкина. Он собственноручно вывел рядом с их фамилиями: «Эти личности темные и весьма ненадежные. Старший унтер Ведрин».

Обмундировали, как положено было новобранцам, во все старое. Сквозь дыры в шинелях видны были мундиры.

— Хорош! — улыбнулся Бабкин, глядя на Чилима, примерявшего бескозырку.

— На себя-то погляди, тоже на каторжника смахиваешь, — заметил Чилим.

— Чего тут рассуждаете! — подскочил взводный, сжимая кулаки. — Марш за углем, печки топить! Полы мыть!

С первого дня Чилим не выходит из наряда.

С брусьев спрыгнул не так, как умеет дядька Чубаров, — наряд заработал. Честь отдал не по форме — опять в наряд, а на словесности совсем беда.

— Чилим! — кричит дядька. — Как величают царицу?

— Кажись, Александра Федровна.

— Отставить! Бабкин, как величают?

— Ефим Ильич, господин унтер! — проворно вскакивает Бабкин.

— Дубина! Тебя что ли!..

Все засмеялись. Дядька сжимает кулак, пробирается ближе к Бабкину, но вмешивается подошедший взводный.

— Чубаров! Передай этих чурбанов ефрейтору Мякишину, он вразумят их...

— Слушаюсь, господин взводный! — козыряет дядька.

Чилим с Бабкиным останавливаются перед ефрейтором, оба отдают честь и докладывают:

— В ваше распоряжение прибыли!

— А что нужно добавить? — раздувая широкие ноздри, прогнусавил Мякишин.

— Чай, и этого хватит, — заметил Чилим.

— Не рассуждать! Смирно! На руку! К бою готовьсь! Вперед коли! Назад коли! Отбей верх! От кавалерии закройсь! Коли!

Чилим с Бабкиным вяло тычут винтовками, путают приемы.

— Отставить! — кричит ефрейтор. — Как стоите? Ку-да глядит у вас штык. Штык должен быть против левого глазу, ноги как пружины, глаз на штыку! Шесть шагов вперед арш!

Остальные отдыхают, подсмеиваются над новичками, а Чилим с Бабкиным пыхтят, потеют, колют и бьют прикладом воздух. И так от утренней до вечерней зари обламывают Чилима. Наконец, он уже владеет винтовкой, как портной иголкой. Ему тискают в голову всякие величества да высочества, от прабабушки и до последней маленькой внучки царского рода, заставляют выучить, как их зовут и величают, — Мякишин просто дышать пе дает.

— Ты у меня как бельмо на глазу... Я должен младшего унтера получить, а вот из-за таких остолопов не видать мне лычек, как своих ушей, — говорит он.