Чтение онлайн

– И записки никакой не оставил? – удивился я.

– Оставил, – отозвалась индианка и протянула мне листок бумаги, сложенный вчетверо.

– Что же ты сразу-то не сказала? – я взял листок из ее рук.

– Не хотелось тебя расстраивать, – сказала Мира, принимаясь закручивать длинные волосы в узел на голове.

В письме от Ивана Сергеевича не оказалось ничего нового. Кутузов настоятельно рекомендовал мне поторопиться с поисками императорского послания, и, как только появятся какие-то новости, непременно сообщить ему. Я сомневался, стоит ли рассказывать ему об услышанном разговоре?! В конце концов, Аракчеев – фигура весьма влиятельная! И, что важнее всего, царь ему доверяет…

– О чем ты задумался? – поинтересовалась Мира.

– О том, стоит ли сейчас рассказывать Кутузову об Аракчееве и Нессельроде, – ответил я.

– Скорее всего, не стоит, – покачала головой моя индианка.

– Я тоже так думаю, – отозвался я.

– Ты носишь мой пентакль? – неожиданно поинтересовалась Мира.

Речь шла об амулете, который ее слуга-индиец отлил для меня в комнате «демонов». В этом магическом ритуале Мира принимала самое непосредственное участие: шептала заговоры, бросала в огонь горсти кораллового порошка и делала множество других вещей в том же духе…

– Разумеется, – ответил я и показал индианке свой пентакль на груди с буквой «алеф».

– Пусть он хранит тебя!

Утром я вместе с Кинрю отправился к художнику-портретисту Войчевскому, который держал художественный салон на Мойке, у Певческого моста, где располагались несколько модных в Петербурге кофеен.

– Вы так и не рассказали мне, как прошел ваш визит к Божене Феликсовне, – упрекнул меня мой Золотой дракон.

– Да, как-то не было времени, – сказал я в свое оправдание.

Все мои домочадцы почему-то всегда забывали о том, что я не обязан перед ними отчитываться. Тем не менее, я поделился с Кинрю своими впечатлениями от визита к Божене.

– Очень интересно, – задумчиво проговорил японец. – Но, если ваши догадки насчет Аракчеева верны, то непонятно одно…

– Что именно? – полюбопытствовал я. Мнение Кинрю меня всегда занимало.

– Откуда Аракчеев узнал об этом письме? Ведь, если я не ошибаюсь, о нем знали только вы, Яков Андреевич, сам Император Александр, Кутузов и Балашов… – Японец недоуменно уставился на меня.

– И еще Марья Антоновна, – заметил я.

– Кому вы доверяете меньше всего? – осведомился японец. – Не мог же сам Император поделиться с Аракчеевым!

– Не знаю, – пожал я плечами. – Но мне кажется, вряд ли! Он не нашел бы поддержки у Алексея Андреевича в этом вопросе! Ведь это письмо к Веллингтону ставило под удар авторитет Его Величества в Европе. Само его написание показалось бы Аракчееву безумной идеей.

– Значит, остаются Кутузов, Балашов и Нарышкина, – продолжал вслух рассуждать японец.

– Да, – согласился я. – Но Кутузов и Балашов связаны так же, как и я, масонской клятвой хранить молчание.

– Значит, остается Марья Антоновна, – заключил мой японец.

– Да, надо с ней обязательно переговорить, – согласился я.

Художник Войчевский оказался дома. Мы подоспели как нельзя вовремя, к самому открытию выставки. Мне беспрепятственно удалось проникнуть в салон, сославшись на рекомендации Божены Феликсовны Зизевской. Мой Золотой дракон остался дожидаться меня в карете.

Не успел я войти в огромный мраморный зал, как мое внимание сразу привлек огромный портрет на стене в золоченой раме. С него на меня смотрела Ольга Александрова в изумрудно-зеленой античной тунике, с длинными малахитовыми серьгами в ушах и в бархатной шляпе, богато украшенной перьями. Она стояла на фоне гранитной набережной, почти у самой воды, которая казалась бесцветной. Глаза графини словно укоряли меня. «Почему я мертва, – говорили они. – Я мертва, а ты жив! Вы все погубили меня!»

Я стоял и не мог отвести глаз от портрета. Графиня звала меня за собой…

– Я вижу вы разбираетесь в живописи, – приятный мужской голос вывел меня из оцепенения. – Хороша? N'est-ce-pas? [6] Вы не находите?

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться я, стараясь не смотреть на картину.

– Как вас зовут? – поинтересовался хозяин приятного голоса.

Он был одет в длинные светлые панталоны со штрипками и белую рубашку с высоким воротником и широкими манжетами. Его светлые волосы были уложены тугими локонами, а на щеках от виска белели узкие полоски волос, называемые фаворитом.

– Яков Андреевич Кольцов, отставной поручик Преображенского полка, – отрекомендовался я. – С кем имею честь?

– Андрей Валерианович Войчевский, – ответил светловолосый господин, – дворянин, помещик, художник и содержатель салона! Картина моей работы, – похвастался он, кивнув на портрет.

– А вам известно, что женщина, изображенная на картине, погибла? – поинтересовался я, стараясь не смотреть на портрет.

– Увы, – развел руками художник, – на все воля божья!

– А вы знали ее поклонников? – вновь поинтересовался я.

– А к чему вам это, Яков Андреевич? – удивленно приподнял брови Войчевский.

Я с заговорщическим видом склонился к нему и прошептал на ухо:

– Есть подозрение, что графиню убили!

– Не может быть! – воскликнул Андрей Валерианович. – Что вы говорите?! Кто вы такой? Вы полицейский?

– Нет, – возразил я ему. – Скажем, я веду расследование частного характера…

– У графини было много поклонников, – ответил Войчевский словами Елизаветы Артемьевны.

У меня появилось какое-то странное подозрение, что все эти люди действуют заодно. Я понимал, что это – бессмыслица, но ничего не мог поделать с собою.

Случайно мой взгляд упал в противоположную сторону. В дверях стояла княгиня Данилина. Сегодня она была в легком муслиновом платье и бархатном спенсере. Елизавета Артемьевна шагнула в огромный зал и тут заметила меня. Она почему-то заволновалась и выронила из рук кружевную дамскую сумочку.

Я оставил художника в одиночестве и устремился к княгине.

– Позвольте я вам помогу. – Я поднял сумочку, а заодно и сложенный в несколько раз листок, который из нее выпал. – Что это? – полюбопытствовал я, держа в руках бумагу.