Чтение онлайн

Рядом с дорогой мы видим столбики с надписями: «Осторожно! С дороги не сходить! Вражеские мины!» Такие столбики то тут, то там торчат из снега. Это фашистские минные поля. Видя, что стремительное продвижение Красной Армии не могут сдержать ни окопы, ни проволочные заграждения, ни техника, фашисты заминировали поля и дороги, по которым их преследовали наши войска. Наши отважные саперы шли в авангарде армии и внимательно расчищали дороги от мин. Я видел, как разминировали поле. Это нелегкое дело, оно требует большой осмотрительности. Говорят, что сапер ошибается только раз в жизни. Но опытные саперы погибают редко. Они осторожно продвигаются по полю, где в земле в металлических коробках зарыты мины, и обезвреживают их.

Жестокость фашистов известна всем. Они стремятся уничтожить не только армию своего противника, но и гражданское население. Для этого они выдумали адские уловки. Мины они зарывают в землю и в снег, сбрасывают с самолетов, изобрели даже мины, похожие на мундштук, — возьмешь его в руки, а он взрывается. В прифронтовой полосе люди находили коробки, куски разноцветной материи, мыло, конфеты и другие предметы, которые кто-то назвал «сюрпризами», — их обычно находят и берут в руки дети. А это — взрывчатка. Воины хорошо знают, чем грозят такие предметы, они их не трогают, а вот дети и мирные жители часто гибнут или остаются калеками. Фашистские убийцы, горящие звериной злобой против гражданского населения, могут радоваться: этим коварным способом они убили и искалечили уже много детей и женщин в оккупированных районах.

Наша машина с рычаньем ползет по уже разминированной дороге. Мы видим, как саперы ходят по снежным полям с миноискателями, обезвреживая мины. Они не оглядываются на проезжающих — заняты своим героическим трудом. Они спасут сотни жизней.

Все ближе и ближе фронт. Тихим мартовским вечером издали доносится гул орудий. Поначалу кажется, что идет гроза, но весна придет сюда еще не скоро — толстенный слой снега и не думает таять. А недавно здесь свирепствовала пурга, да такая, каких у нас в Литве и не бывает.

— Мы тогда шли на фронт, — рассказывал позднее боец, скручивая цигарку, когда мы в промежутке между двумя боями грелись у раскаленной добела печурки. — Я не мог себе представить, что бывает такая несусветная пурга. Когда мы выступили из лагеря, погода была сносной, но потом похолодало, а снегу было по колено. Мы брели по широкому снежному морю, которому, казалось, нет ни конца ни края, целых шестьдесят пять километров. Потом остановились в сожженной деревне Муратово. Изб нет — остались только холодные погреба. Мы порядком умаялись и забылись тяжелым сном. Бойцы укрылись, отогрелись. Вечером выступили дальше. Этот последний поход был самым трудным. Пурга, какая была пурга! Господи! Только изредка в густом, непроглядном тумане, вроде холодного и липкого молока, виднелась спина товарища. Лошади с трудом тащили сани. Машины увязали в снегу. Бойцы толкали их, напрягая все силы, но ничто не помогало. А шли мы в полной боевой выкладке. Ноги увязали в снегу, подчас казалось, что еще шаг — и мы свалимся и не поднимемся. И так день, второй, третий. Мы шли мимо сожженных деревень, у дорог валялись мертвые фашисты и объеденные трупы лошадей. Мы шли и спали на ходу от усталости. Глаза слипались, а снег бесконечными волнами катил по полям, занося дороги. Люди коченели, ничего не видели в тумане, но мы шли вперед. И каждый жаждал побыстрей встретиться с фашистами.

— С фашистами?

— Да. Мы же видели, что они творили всюду, где только побывали… Помню, входим в одну избу. Старая, седая женщина показала нам в окно — вот там… Несколько десятков пленных красноармейцев немцы облили бензином и сожгли живьем. Трупы забросали землей. Крестьян почти всех перебили. Этой седой женщине не было еще тридцати. Теперь вы понимаете, почему мы хотели побыстрей встретиться с фашистами? — кончил боец, глядя на меня покрасневшими глазами. Потом жадно затянулся дымом, бросил окурок в печурку и принялся одеваться. — Мне пора на передовую, — на прощанье сказал он. — До свидания!

И он исчез, ушел туда, где лаяли немецкие мины и стрекотал за холмом пулемет.

Но это было позднее, уже на фронте. Теперь мы только издали слышали гул орудий и даже не знали, чьих — наших или вражеских. В воздухе, под покровом темноты, взревел самолет. Мы еще не научились на слух определять, чей он.

Неподалеку от фронта нас поджидал боец-литовец. Его послали на дорогу встретить нас, чтобы мы долго не плутали в поисках штаба.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он, приложив руку к шапке, и отрапортовал о своем поручении.

— Фары погасите, — предупредил он шофера. — Видите, фашисты пускают ракеты, — сказал он, садясь к нам в машину. — Ночью они боятся нашей атаки. Иногда как начнут швырять ракеты и стрелять трассирующими пулями — настоящий фейерверк.

Взмыв в воздух, вдали взорвалась зеленая ракета. Поначалу она была похожа на звезду, загоревшуюся на вечернем небе, потом распустила хвост огненных искр и, угасая, медленно опустилась. Вслед за ней взмыло еще несколько — немцы старались помешать пройти нашим разведчикам и сосредоточиться для атаки бойцам.

— В этом лесу, — объяснял солдат, показывая рукой на лесок, чернеющий в сумерках, — засели фашисты. Они, гады, достают из минометов дорогу, по которой мы едем. Иногда постреливают.

Наша машина поднимается на пригорок, опускается в долину и снова поднимается. До расположения нашей части еще семь километров. Лес находится в трех-четырех километрах от нас, но там все спокойно — кажется, в нем ни души. Так и не угодив под обстрел вражеских минометов, мы минуем опасную зону. Вскоре в лунном свете различаем в долине церковь с блестящей луковкой, лед на ручье, черные перила моста и длинную деревню, растянувшуюся в обе стороны от церкви. Это цель нашего сегодняшнего путешествия.

Вот они, мои старые друзья! Как они дороги мне, эти люди, с которыми уже давно связали меня жизнь, работа, дружба! Я нахожу их в избах крохотной прифронтовой деревушки — они вповалку лежат на соломе и спят. Они отдыхают, вернувшись с передовой, где их замещают сейчас другие товарищи. Они уже притерпелись к адским звукам фронта. Разорвись даже по соседству бомба, они только перевернутся на другой бок и снова заснут, — ведь сон на фронте, наряду с едой, самое главное. Впоследствии и я привык спать всегда и везде: в грузовике, на снегу, на жесткой скамье, на печи, в разрушенном хлеву. Если же под боком окажется охапка сена или соломы — чувствуешь себя просто в раю. Спать можно не только лежа, но и сидя, стоя, спать можно даже на ходу. На фронте никогда не удается всласть выспаться, и каждая минута отдыха дороже всего на свете.

Кто-то проснулся и увидал нас. В избе поднимается такой гвалт, что и другие начинают просыпаться. Мы целуемся с знакомыми, хлопаем друг друга по плечу, вопросы и ответы сыплются со всех сторон. Друзья собирают для нас ужин.

С этими душевными друзьями и замечательными патриотами мы вместе строили Советскую Литву. Тогда мы много работали и мало спали, совсем как сейчас. Сколько вынашивали планов, сколько мечтали о счастье родного края, которому мы отдали пыл молодости, все свои силы и бессонные ночи! Фашизм отнял у нас родную землю, жен, детей, родителей и братьев. Но мы продолжаем начатое дело. Мы только изменили характер работы.

Вот я среди них. И не первый раз. Мы сидим вокруг стола, на котором светится коптилка из снарядной гильзы. Окна плотно зашторены. Усталые глаза покраснели от недосыпания. Лица небриты, — сегодня, вернувшись с передовой, бойцы еще не успели побриться. Жесткие руки, задубевшие от работы и мороза, подпирают подбородок. Я рассказываю им о вестях, которые доходят до нас из Литвы, о том, что пишут газеты американских литовцев о войне и о них — наших бойцах. Все это им очень интересно. Вот молодой парень, крестьянин из-под Укмерге, даже рот разинул, слушая мои рассказы. В конце стола сидит пожилой задумчивый человек, кузнец из Мариямполе.