Чтение онлайн

— Ну как же с вами разговаривать-то тяжело! Вы, как руководитель партии, и должны представителям этих, как вы говорите, малых народов, что им учиться нужно. Но — обратите на это особое внимание — учиться нужно у тех, кто учить уже умеет. Есть русские учителя — пусть учатся у них. Других-то учителей, сами знаете, нет у нас. Вы, я имею в виду партия, просто обязаны людям объяснять, что выдумывая всякие там национальные особенности, они так и останутся в дикости. На тех же чухонцев посмотрите: его умыть и приодеть — так на человека похожи становятся, но гадить в унитаз… за что там унитаз, они ретирадника отдельного не додумались, ночной горшок для них — чудо заморское…

— Я все же думаю, что привлечение национальных кадров…

— Иосиф Виссарионович, у партии гимн какой?

— Не понял, какая связь… «Интернационал».

— Вот именно что «интер». Партии тоже национальность должна быть безразлична: все большевики равны. И все не большевики — тоже. А если кто-то думает иначе…

«Думающие иначе» много времени на размышления тратить не могли, у них и других забот хватало: нужно было мерзлую землю копать. За весну и лето в вечной мерзлоте было прорыто чуть больше ста километров больших туннелей — настолько больших, что в них поезд мог заехать свободно. Однако поезда в них не ходили, хотя рельсы там и были проложены — но по рельсам катались лишь вагонетки, в которых на длительное хранение привозились разные «скоропортящиеся продукты». И начали эти продукты заводиться в штольни уже с середины ноября — то есть когда на улице стало достаточно холодно, чтобы эти продукты могли сами замерзнуть. В основном в штольни заводили мясо и рыбу: мясо завозили в хранилища Забайкалья, куда его много из Монголии приходило, а рыбу — в Воркутинские и выстроенные к северу от Лабытнанги, до которых уже дотянулись рельсы. Конечно, рыбу туда все же довезти тоже требовалось, но по рельсам бегало уже достаточно вагонов-рефрижераторов (большей частью немецких, но уже и отечественные появились).

Еще у «альтернативно думающих» была возможность героически потрудиться на засолке селедки: Николай Павлович разумно счел, что отправлять не очень советский народ в ссылку на курорты Алтайского края или Южной Сибири несколько неправильно — и ссыльные теперь осваивали берега очень богатого рыбой Охотского моря. В Комсомольске рыболовецких суденышек много понастроили, так что рыбы теперь в море ловилось немало — но ее нужно было после этого разделать и засолить. А другой работы для ссыльный в этих поселках просто не было — ну а просто так их кормить никто не собирался.

Станислав Густавович как-то поинтересовался у Николая Павловича:

— Мне вот что интересно: рыбы мы наловили столько, сколько за пару лет всей стране не съесть — так зачем ты столько денег тратишь на то, чтобы ее еще больше добывать?

— Знаешь, я тебе так отвечу: еда лишней никогда не бывает. В этом году урожай, в другом — поля пустые — вот тут-то запас и пригодится.

— В этом году мы собрали даже больше ста миллионов тонн, из которых двадцать мы ни продать, ни съесть не сможем. А еще с прошлого года десять миллионов…

— А народу в стране почти сто восемьдесят миллионов, и каждый, обрати внимание, очень не против что-нибудь сожрать. Я тут книжку одну нашел, буржуйскую конечно, но там некоторые умные слова все же встречаются. Я тебе ее дам почитать… не бесплатно, конечно — но как соседу скидку предоставлю… процентов двадцать. Так вот, в книжек черными буквами написано, что для правильного прокорма одного человека требуется одна тонна зерна в год.

— А ты видел человека, который в состоянии столько сожрать?

— Сожрать человек сможет зерна — в виде хлеба или каши какой — в год килограмм двести пятьдесят, или даже двести. Но двести он сожрет только если остальные восемь центнеров будут потрачены на прокорм птицы и скотины, и человек вместо голого хлеба будет есть и яйца, и молоко с маслом, и мясо. Я, конечно, в арифметике не так силен как ты, но, сдается мне, что книжечка-то не особо и врет. То есть врет, конечно: я и так, и эдак прикидывал, но все равно получатся что на самом деле потребно будет центнера на два больше, а то и на три. Только если всякие овощи с фруктами тоже по какой-то шкале на хлеб пересчитывать…

— Интересная точка зрения… да, книжечку ты мне почитать дай: лишние знания, как ты говоришь, тоже лишними не будут. А я… да, вот что сказать хотел: мне тут товарищ один сказал, что на селекционера Пустовойта жалоба коллективная пришла, написано, что он против Советской власти злостно замышляет…

— Это зерном которого всю Кубань засеяли?

— Да.

— А товарищ этот не сообщил, кто именно на Пустовойта пожаловался?

— А как же! Верные его соратники, ученые Кубанского сельхозинститута.

— Списочек есть?

— У товарища Малинина списочек… я просто думаю, что может стоит этот случай в газетах расписать? А то что-то многовато подобных жалоб сейчас в разные инстанции приходит: что-то очень много товарищей желают срочно занять высокие должности в повышенными зарплатами и прочими льготами.

— Вот просто взять и написать, что клеветники, возведшие напраслину на товарища Пустовойта по всей строгости советских законов, потому что товарищу Буряту морды их не понравились?

— Но ты же председатель ЦИК, так прими закон, по которому за клевету на заслуженных людей нужно обязательно по всей строгости. Вплоть до высшей меры социальной защиты — надеюсь, что это инстинкты хапужно-завистливые пригасит.

— Ну, насчет высшей меры — это ты придумал… правильно, наверное.

— Ты только Сталину не говори, что это я придумал, а то он меня сожрет.

Слава, у нас в стране — свобода слова. Любой человек вправе нести любую чушь. А государство — например, в моем лице — вправе эту чушь игнорировать… или принимать к сведению. Ты де у нас кто?

— Кто-кто… начальник отдела в Госплане.

— Это — что. А кто — ты у нас советский гражданин. Представитель, можно сказать, народа. И твой глас — это как раз глас народа получается…

— Ну уж…

— А кто там конкретно в народе что вякнул — не царское дело разбираться. Глас народа властью услышан, осмыслен… Так что раз уж народ желает за клевету высшую меру применять — то кто мы такие, чтобы глас его игнорировать?

— Ну, раз глас народа, тогда да. И подожди, я сейчас домой поднимусь, еще один глас принесу. Я тут на досуге просто так подсчитал, со скуки, можно сказать… в общем, если в новых областях площади госхозов вдвое увеличить…

— Слава, доешь спокойно, после ужина свой глас ко мне занесешь, там обсудим.

— Конечно… ты извини, мне тут просто в голову внезапно пришло… вспомнилось: у России каждые одиннадцать-двенадцать лет…

— Это тебе вспомнилось, а я, между прочим, этого и не забывал. Ты еще что-то хочешь мне рассказать о том, что у нас продукт хранить негде?

— Нет… ладно, после ужина все занесу, там действительно будет что обсудить…

Забота о продовольствии — дело исключительно важное (особенно когда с продуктами вообще паршиво). Но не менее важное дело — забота о том, чтобы это продовольствие никто отобрать не смог. А желающих было немало, все же прокормить себя могли далеко не все страны на планете. И даже в Европе не все страны — а раз Советская Россия их кормить не желает… Больше всего тех же британцев возмущало то, что СССР отказался продавать Британии зерно и сахар. Правда, на цены, предлагаемые британцами, вообще никто в мире не позарился. Даже Аргентина — и та зерно за предложенные англичанами суммы поставлять отказалась. И даже мясо им продавать отказалась — точнее, мясо они поставить в Британию согласились, но оплачивать поставки потребовали американскими долларами или просто золотом. Не то, чтобы об этом на каждом углу заинтересованные стороны кричали, но кому надо — тот об этом узнал — и курс фунта сразу упал на двенадцать процентов. Потому что янки тоже фунты брать за зерно не захотели.