Буржуа
Шрифт:
Переселения преследуемых за религию христиан, в особенности протестантов (372), приняли с наступлением Реформации характер массовых переселений. Все, пожалуй, страны отдавали и принимали эмигрантов, но известно, что наибольшие потери понесла Франция и что другие страны приняли больше французских эмигрантов, чем потеряли своих жителей. Точное цифровое установление объема этих переселений невозможно. Но можно с уверенностью сказать, что дело шло о многих сотнях тысяч, которые — только внутри границ Европы — переменили свою родину, потому что не хотели менять своей веры. Число одних только тех протестантов, которые после отмены Нантского эдикта (1685) покинули Францию, Вейс (373) оценивает в 250–300 000 (из 1 000 000 вообще протестантов, живших тогда во Франции). Но переселения начались уже в XVI столетии, и Франция была не единственной страной, из которой исходила эмиграция. Однако дело не столько в том, чтобы знать, на сто тысяч больше или меньше принимало тогда участие в переселениях, сколько в том, чтобы уяснить себе значение, которое эти переселения имели для обновления хозяйственной жизни (что нас здесь интересует). А его легко учесть, если взять на себя труд проследить деятельность эмигрантов в странах их назначения. Тогда выясняется, что они повсюду принимали живейшее участие в строительстве капитализма и что в банковом деле и особенно в промышленности все страны обязаны пришельцам значительным шагом вперед; доказывать это в отдельных случаях значило бы писать хозяйственную историю XVII и XVIII столетий. Но я все же хочу по меньшей мере выделить некоторые важные факторы, знакомство с которыми безусловно поможет читателю хотя бы в некоторой степени уяснить себе крупное участие преследовавшихся за религию переселенцев в строительстве капитализма.
Германские государства принимали, как известно, беглецов более крупными массами из Австрии, Шотландии и Франции. Шотландцы и французы преимущественно имеют значение в качестве представителей капиталистического духа.
Шотландцы приходили в течение XVI и XVII столетий в Восточную Пруссию и Познань большими группами. Они были реформаторского и католического исповедания, но в обоих случаях они покидали свою родину, так как не могли выносить притеснений за свою веру. (Мы помним, что эта народная волна выбросила на прусский берег и предков Иммануила Канта: Kant-Cant!). Шотландцы в Восточной Пруссии были в большинстве «зажиточными и интеллигентными» и считались опасными конкурентами (374). Но они устремлялись и внутрь страны: к концу XVI столетия мы находим постоянные шотландские колонии в Кракове, Бромберге, Познани; везде шотландцы были из видных купцов. В начале XVI столетия более половины познаньских крупных купцов были шотландцами; еще в 1713 г. из 36 членов купеческого сословия их было 8. В одной петиции познаньских купцов к графу Гойму от II августа 1795 г. сказано (375):
«Город Познань был обязан своим прежним блеском и размерами своей торговли тем из своих обитателей, которые эмигрировали из Шотландии и, сохранив многие привилегии, устроились здесь в качестве купцов».
Беглецы из Пфальца и Голландии, реформаторы и меннониты, заложили основы крефельдской шелковой промышленности (сразу организованной на капиталистических началах). Члены эмигрировавшей около 1688 г. семьи фан-дер-Лейен должны считаться основателями шелковой промышленности в Крефельде. В 1768 г. фирма Фридр. и Генр. фан-дер-Лейен давала занятие 2800 человекам в шелковой промышленности (376).
Голландские были (наряду с европейскими) руководящими банкирскими домами имперского города Франкфурта-на-Майне.
Известна роль, которую французские эмигранты играли в немецкой хозяйственной жизни XVII и XVIII столетий: они здесь повсюду большей частью только закладывали основания, главным образом капиталистической промышленности, и отдельные крупные отрасли торговли (как, например, шелковыми товарами) держали почти целиком в своих руках.
Важнейшие колонии французских refugies116 находились (377) в курфюршестве Саксонском, во Франкфурте-на-Майне, в Гамбурге, Браун-швейге, ландграфстве Гессенском (Кассель!) и — главным образом — в Бранденбурге-прусском. Число принятых в царствование Фридриха-Вильгельма I и Фридриха III французов оценивается в 25 000, отсюда в один Берлин — 10 000 (378). Les refugies вводили повсюду систему «des manufactures reunies»117, или, как бы мы сказали, капиталистической домашней промышленности, особенно в производстве шерстяных материй; так, в Магдебурге (в 1687 г. Андрэ Валантэн из Нима и Пьер Клапарэд из Монпелье давали занятие 100 рабочим у ткацких станков и 400 прядильщицам), в Галле, Бранденбурге, Вестфалии, Берлине — и в производстве шелка. Другими отраслями промышленности, обязанными французам своим основанием или дальнейшем развитием в капиталистическом духе, были производство чулок, шляп (в 1782 г. — одним французом в Берлине основывается первая шляпная фабрика с 37 рабочими) (379), кожевенное, перчаточное, писчебумажное, игральных карт, льняного масла, туалетных мыл (в 1696 г. одним французом в Берлине устраивается первая фабрика туалетного мыла (380), свечей, стекла, зеркал и др. (381)).
Среди 386 членов суконного и шелкового цеха в Берлине еще в начале 1808 г. находится не менее 81 французского имени (382).
Голландия со времени отделения семи провинций была убежищем всякого рода беглецов. «La grande arche des fugitifs»118, - называл ее уже Бейль (383). Религиозный интерес отнюдь не всегда был решающим; голландские штаты принимали тех, чье присутствие обещало им выгоду для торговли и промышленности: язычников, евреев, христиан — католиков и протестантов (384). Так, в царствование Марии Тюдор в Голландию переселилось 30 000 англичан-протестантов; во время Тридцатилетней войны — много немцев, во время испанского деспотического владычества (т. е. уже в XVI столетии) — валлоны, фламандцы, брабантцы из испанских Нидерландов; со времени изгнания евреев из Испании, как мы уже видели, — много евреев; с XVI и особенно в XVII столетии — большое количество французских протестантов, число которых к концу XVII столетий оценивалось в 55–75 000 (385).
Интересно теперь констатировать, что и в этой стране иноземцы приняли особенно активное участие в «подъеме хозяйственной жизни», т. е. в закладке основ и распространении капитализма. Насколько сильно, в частности, биржевая торговля и спекуляция была продвинута вперед евреями, которые в XVII и XVIII столетиях почти исключительно господствовали на амстердамской бирже (386), я подробно выяснил в моей книге о евреях. Но и другие иммигранты заняли вскоре выдающееся место в торговле и промышленности. Так, например, мы встречаем француза, «гениального и неутомимого» Бальтазара де Мушером, в качестве основателя торговых компаний вместе со своим братом Мелькиором, который также был знаменитым коммерсантом (387).
Но особенно умелыми — как и везде почти — французские эмигранты оказались во введении новых капиталистических отраслей. Писатель-современник в XVII столетии констатирует, что свыше двадцати различных родов мануфактур были введены в Голландии этими refugies (388). Расцвет Амстердама другой писатель того времени приписывает влиянию иностранцев (389). Наряду с Амстердамом из них извлекали выгоду главным образом Лейден и Гаарлем (390). Промышленными отраслями, насаждавшимися французскими refugies, были, как обычно, прежде всего текстильная (шелковая) промышленность, затем шляпочное дело, бумажное производство, книгопечатное дело (391). Мы можем также ясно наблюдать: как всегда, именно переход к капиталистической организации должен быть приписан влиянию иностранцев: вплоть до XVII столетия ремесло остается довольно неприкосновенным; затем появляются — особенно во второй половине века — контракты городов с иностранными предпринимателями: в 1666 г. договор магистрата гор. Гаарлема с одним англичанином на предмет устройства зеркальной фабрики, в 1678 г. с И.И. Бехером на предмет основания шелкосучильни и т. д. (392).
Что и в Англии капиталистическое развитие значительно двинуто вперед иноземными пришельцами — менее общеизвестно, но все же не может подлежать сомнению. Пусть даже останется нерешенным, насколько глубокие следы оставили в английской хозяйственной жизни итальянцы, наводнившие Англию в XIV столетии. Такой серьезный знаток, как Кеннингэм, видит, например, в первых английских объединениях капиталистов подражания итальянским образцам (393). Но несомненно, пришельцы XVI и XVII столетий, в частности, выходцы из Голландии и Франции, провели глубокие борозды в хозяйственной жизни Англии. Их число значительно: в 1560 г. уже 10 000, в 1563-м — даже 30 000 Фландрийских беглецов нашли будто бы приют в Англии (по сообщению испанского посла). Пусть эти цифры и преувеличены, но мы все же можем принять, что они не далеко расходились с действительностью, как это подтверждают достоверные статистические данные: перепись лорд-мэра Лондона от 1568 г. показывает 6704 иностранца в Лондоне, из них 5225 нидерландцы; в 1571 г. в Норвиче — 3925 голландцев и валлонов, в 1587 г. они составляют большинство — 4679 — населения (394). Существуют верные свидетели, утверждающие, что от этих нидерландцев начинается история английской промышленности. Еще значительнее было число французских беглецов, переселившихся в Англию, особенно в XVII столетии. Оно согласно оценивается Бэйдом, Нулем, Кеннингэмом в 80 000 приблизительно, из которых около половины будто бы переселилось далее в Америку. И притом в Англию отравлялись именно более богатые гугеноты (395).
Иноземные пришельцы проявили свой предпринимательский дух в самых различных отраслях торговли и промышленности, для которых они во многих случаях сделались пионерами. Главным образом ими были введены шелковая промышленность, тканье вуали и батиста, ковровое производство, выделка шляп; раньше шляпы поставлялись из Фландрии — les refugies основывают мануфактуру для изготовления валяных шляп и fhrummed hats в 5-м и 6-м годах царствования Эдуарда VI; бумажное производство: изготовление papier de luxe119 введено в 1598 г. немцем Шпильманом; согласно стихотворению Томаса Черчьярда, он дает занятие 600 лицам; стекольная промышленность: в 8 и 9 годы царствования Елизаветы дана привилегия Антони Вину и Джону Кэру (нидерландцам) на 21 год для устройства стекольных заводов, «чтобы изготовлять стекло по образцу французского, бургундского и голландского»; в 1670 г. венецианцы устраивают большую фабрику зеркальных стекол; производство железной проволоки: в 1662 г. введено голландцами; красильное дело: в 1577 г. португалец Перо-Вас-Девора показывает английским красильщикам окраску при помощи индиго, в XVII столетии фламандец Кееплер вводит знаменитое тканье красных сукон, другой фламандец — Бауэр приводит (1667) окраску шерсти в цветущее состояние; ситценабивная промышленность: в 1690 г. введена одним французом; производство кембрика: в XVIII столетии введено в Эдинбурге одним французским реформатом; standard-industry Англии: хлопчатобумажная промышленность основывается иностранцами в Манчестере; часовое производство: голландцы изготовляют впервые часы с маятником, которые называются Dutch clocks; план водопровода для Лондона делается итальянцем Дженелли; компания немецких предпринимателей занимается в XVI столетии добычей медной руды и медеобрабатывающей промышленностью; шеффильдское производство ножей становится знаменитым лишь благодаря фламандцам, и т. д. в длинном ряде отраслей (396).
Какое сильное влияние оказали иноземные переселенцы на общее Развитие швейцарского народного хозяйства, мастерски изобразил уже Трауготт Гееринг в своей прекрасной книге о торговле и промышленности города Базеля (1886 г.), десятая глава которой трактует о «Локарнцах и гугенотах».
Народные движения, созданные эмиграцией из Европы в течение последних двух столетий, превосходят по размерам и распространению до сих рассматривавшиеся массовые переселения в огромной степени. Уже к концу XVIII в. число людей, навсегда покинувших Европу, чтобы искать своего счастья в Новом Свете, достигает двухсот тысяч человек: одна только немецкая эмиграция XVIII столетия оценивается Каппом в 80-100 000. Но главный поток течет только начиная с 30-х годов: с 1820–1870 гг., по американской иммиграционной статистике, всего эмигрировало в Соединенные Штаты 7 553 865 лиц. Этот итог распределяется по странам происхождения таким образом, что Великобритания и Германия вместе составляют около двух третей общего числа (3 857 850 и 2 368 483), тогда как на далеком расстоянии следует Франция (245 812), Швеция и Норвегия (153 928) и Китай (109 502), а остальные страны не достигают ста тысяч. В последующие десятилетия эмиграция в Соединенные Штаты еще усилилась: она составила с 1871–1900 гг. приблизительно 12 млн, так что мы можем обозначить число переселившихся в течение XIX в. из Европы в Соединенные Штаты круглой цифрой в 20 млн человек (397).
Как известно, за последнее поколение национальные состав эмигрантской массы коренным образом изменился: основное ядро составляют более не великобританцы и немцы, а итальянцы, славяне и евреи. Для разбираемой здесь проблемы эта новая эмиграция значения не имеет.
Остается теперь выяснить здесь, что «дух», которым исполнены обитатели Нового Света (его мы можем считать показательным для всех остальных областей колонизации), есть ярко выраженный капиталистический дух, так как я уже констатировал то, что, в сущности, знает каждый читатель, что американцы являются представителями этого духа в его высшей пока что законченности. Я замечу только еще, что душевный строй американского экономического человека является нам в его теперешнем виде уже в то время, когда в Европе еще сильно преобладал дух раннего капитализма. Все сообщения из третьего, четвертого и пятого десятилетий XIX в., целой уймой которых мы обладаем из самых достоверных источников (Токвиль! Шевалье! Фр. Леже!) (398), согласно рисуют нам образ американца того времени в таких красках, что мы едва ли можем провести принципиальную разницу между хозяйственным образом мыслей тогда и теперь: первенство приобретательских интересов — бессмысленный труд — безусловная, безграничная, беспощадная нажива — величайший экономический рационализм: характерные черты высококапиталистического духа, которые нам теперь достаточно знакомы, встречаются уже в образе американца перед гражданской войной.