Чтение онлайн

(1937)

Акмаль Икрамов, секретарь ЦК партии большевиков Узбекистана, постучал авторучкой по горлышку графина — тише, товарищи, тише.

— У нас здесь идет принципиальный разговор, партийный разговор. И если кто-то думает, товарищи, что искусство имеет меньшее значение, чем транспортные вопросы, или хлопководство, или жилищный вопрос, то это будет политическая близорукость — а может, и вредительство, такого опыта у нас тоже хватает. Культурное строительство, культурная революция — политический вопрос первого порядка, и не надо уклоняться от дискуссии, товарищи. Да-да, уклоняться, и я не забыл, кто у нас зимой на встрече в университете защищал формалистов. Я помню.

В зале повисла зловещая тишина.

— Слово имеет завсектором культурного строительства ЦК товарищ Валетный, — произнес после паузы Икрамов. — Прошу вас.

Субтильный с усиками мужчина негодяйского вида шагнул на трибуну.

— Товарищ Икрамов сказал, что помнит дискуссию в университете о формализме — я тоже хорошо ее помню, и думаю, что сейчас самое время поблагодарить наших славных чекистов за то, что они не остались равнодушными к этой с позволения сказать, — повысил голос, — дискуссии и сумели раскрыть в нашем университете фашистскую зиновьевско-бухаринскую ячейку, которая, если бы товарищи чекисты прошли мимо, — сглотнул, — если бы мы прошли мимо, еще натворила бы у нас дел. Вы помните, что они хотели взорвать, кого они хотели убить.

— Помним, — глухо отозвался кто-то из зала. Завсектором сверкнул взглядом поверх трибуны, продолжил:

— Как садовник обрезает сухие и больные ветки, так и наша партия, наш НКВД избавляется от людей близоруких, благодушных, а на самом деле злонамеренных. Но что толку рубить ветки, если корни подгнили? Все видели вредительский альбом формалиста Родченко к юбилею республики. А его не в Ташкенте верстали, не в Ташкенте.

Из зала крикнули:

— Позор!

Оратор откашлялся.

— И неудивительно, что и наши иные помпадуры и помпадурши следуют за московскими модами, не понимая, что за ними кроется на самом деле. Или понимая? В докладе товарища Икрамова уже прозвучала принципиальная оценка последней республиканской выставки. Но оргвыводы, сделанные после нее, я полагаю недостаточными. Да и что это за оргвыводы, когда заведующий нашим музеем, совершивший грубую ошибку, снимается с работы, но уже через месяц всплывает заведующим домом культуры в колхозе-миллионере. Это наказание, товарищи? Из пыльного города в колхоз персики кушать?

Из зала снова крикнули — Позор!

— Я, товарищи, наивно думал, что уж художники-то наши, люди, далекие от фракционной борьбы, должны были сделать выводы и поставить наконец свою кисть на службу партии и народу. А мы что видим? Тансыкбаев не разоружился, Беньков ведет себя так, будто он Матисс. Никритина тащат, даже Исупова — открытого фашиста. А помните «Быка» Лысенко? Человек рисует колхозное строительство, поет гимн животноводству, а посмотришь — да просто издевается, это не бык, это крыса какая-то, и что же, мы верхом на этой крысе поедем навстречу социализму?

— Это неправда, — раздалось из зала.

— Что? — Валетный свирепо, но при этом и чуть растерянно посмотрел в зал.

— Неправда, — невысокий мужчина в серой блузе встал с места и посмотрел на Валетного. — Это не был гимн животноводству, я вообще написал эту картину до коллективизации, пятнадцать лет назад. И на крысу он не похож. Мой бык — это сила, это власть, которая гипнотизирует, которая давит, которая пугает, но которая не лишена своего магнетического обаяния, от которого человеку никуда не деться. Так что неправду вы говорите, — и вдруг затих, как будто слова закончились. Но продолжил стоять.

— Вы Лысенко? — спросил завсектором.

— Лысенко, — ответил художник. Снова тишина, долгая — минута, не меньше. Нарушил ее Икрамов.

— Вон! — заорал он вдруг. — Вон!

Сидящие в ряду сжались, как будто расступились. Художник, спотыкаясь, пробрался к проходу, заспешил к дверям. Уже не вслушиваясь, понял, что Валетный продолжил свой доклад. Кто-то опять крикнул «Позор!»

В украшенном кумачовыми транспарантами фойе навстречу ему шагнул серый человек в штатском, как будто ждал — улыбнулся и сказал «Пройдемте».

О том, что Икрамова расстреляли, Лысенко узнает уже в лагере. Рисовать он не будет больше никогда.

— Спасск це Еуропа! — проорал кто-то у нее над головой, Валентина поморщилась, но поспорить тут было не с чем, ярмарка действительно была абсолютно европейская, старательная, как будто любительская труппа очень ответственно подошла к постановке и попыталась сделать все в спектакле максимально достоверно, ну и зритель так и видит — старались люди, хорошо, швы торчат, но швы крепкие, надежные. Кружилась карусель под звуки компьютерной шарманки, пар шел от бочонков с глинтвейном, продавались карамельные яблоки, и даже местные глиняные свистульки, которых уж она-то навидалась у себя в музее, тоже выглядели скорее по-европейски, она бы и сама купила такой сувенир, если бы была приезжая, туристка — где-нибудь в Австрии, или в Чехии.

Это когда началась война, в России стали культивировать внутренний туризм, в Спасск тоже потянулись москвичи, а потом и не только москвичи, даже из Сибири, бывало, доезжали. Стали открываться гостиницы, хостелы, рестораны, подчеркнуто не рассчитанные на местных, отреставрировали кремль, а на самых людных улицах в укромных местах расставили маленьких бронзовых «кузьмичей» — бородатых мужчиков в косоворотках и зипунах, которых турист должен был искать и отмечать каждого в специальной тетрадочке, которую можно было сдать в туристический центр и получить за это дешевенький памятный сувенир. Когда пришла независимость, туристическая отрасль стала политической — местную идентичность, начисто вытертую, наверное, еще в раннесоветские годы, брать было неоткуда кроме вот этой туристической новодельной шелухи, которая Валентину, конечно, раздражала, но, заведуя своим музеем, она также очень трезво понимала, что никакого другого наследия в регионе и нет — на прялках и свистульках ехать некуда, и тем более в Европу, которая теперь, между прочим, даже дала денег на небольшую экспозицию, посвященную местным (и тоже давно, наверное, вымершим — по крайней мере, о них ничего не было слышно уже лет сто) хлыстам.

— Валентина Ярославовна, — окликнули ее вдруг. Обернулась, не узнала. Улыбающийся мужчина понял, что не узнала, улыбнулся еще шире:

— Это потому что я не при исполнении. Капуста, Степан, полиция — помните?

Она вздохнула. На этом празднике не хватало только еще одного допроса о пропавшем муже, хотя ну чего это она — это ей не нужно было сюда приходить, зачем, надо сидеть дома и ждать. Но кому объяснишь, как это невыносимо — ждать дома? Полицейскому этому, что ли? Вздохнула еще раз.

— Не хочу вас отвлекать, — он тоже почувствовал некоторую неловкость, но продолжил так же жизнерадостно, — но между нами — есть у нас подвижки по делу. — Перешел на шепот. — Мы нашли трактор.

— Трактор? — удивилась женщина.

— В который врезался ваш муж, да. И нашли хозяина трактора. Есть впечатление, что авария была подстроена.

— И этот хозяин ее подстроил? — у Валентины дрогнул голос. — Муж ушел с ним, он забрал его? И вы его не нашли, да?

— Не нашли, — признал детектив-инспектор. — Хозяин трактора, видимо, вообще ни при чем. Узбеки. У вашего мужа есть знакомые узбеки?