Чтение онлайн

Сколько лет прошло, так и не знаю, случился ли с ним в тот час приступ или он его имитировал, воспользовавшись присутствием дознавателя офицера, чтобы оттянуть ужасное возвращение в зону.

Во всяком случае, я испытал к Драницкому внезапное отвращение.

Он использовал мое расположение, чтобы снова заявить о безумии, в которое уже никто не верил.

Только тут я оценил силищу санитара. Вскинув солдата на спину, он, горбясь, вытащил его наружу по лестнице, кинул на сиденье газона и уселся задницей на грудь несчастного. Драницкий затих и закрыл глаза.

Я вяло попытался приказать санитару снять задницу с ребер солдата, но тот послал меня и объявил, что доставит урода живым или мертвым в больницу.

Когда машина подъехала к больнице, санитар кинулся за подмогой, мы на пять минут остались одни, потому что автоматчик-шофер тоже шагнул из кабины покурить у капота.

Драницкий лежал на спине, тяжело дыша, с зажмуренными глазами.

Из губ - в занозах от выдранной щепки - сочится кровь.

Послушайте, Драницкий, я не верю в ваше безумие.

Я в двух словах спокойно нарисовал Драницкому хмурые перспективы его судьбы, новое уголовное дело по факту симуляции шизофрении и возможные кары.

Драницкий перестал жмуриться и лежал просто плотно закрыв веки.

Я признался, что от меня ничего не зависит, потому что в этой ситуации я пешка, ведь дело находится в прокуратуре, и отозвать его не в моей компетенции.

Тут Драницкий вдруг простонал и открыл глаза, полные слез.

В России больше всего боятся разглашения мерзостей, сказал я.

Вы должны обратиться за помощью к церкви, напишите письмо папскому нунцию в Вильнюсе, напишите, что не можете брать в руки оружие из принципов веры. Писать о том, что вас принудительно лечат, нечестно, вы ведь сами обратились к врачам за помощью, но уже ваш обратный адрес: психиатрическая клиника, - все скажет. Но напрямую писать нельзя, письмо к нунцию перехватят. Вы прихожанин?

Драницкий закрыл глаза: да...

Отлично, обратитесь сначала через родню к вашему виленскому ксендзу. Пусть он лично передаст письмо адресату. А вот когда наш Совет по делам религий при Совмине в лице товарища Куроедова получит официальный запрос от нунция о вашей судьбе в психушке, тогда всего лишь один телефонный звонок из Москвы - и ваше дело в шляпе. Вас в два счета выставят из армии.

Драницкий стал бормотать, что готов к страданьям, что...

Но тут подоспевшие санитары вытащили Драницкого из машины и увели философа внутрь узилища.

Крышка гроба захлопнулась.

Шофер на обратном пути насвистывал молодым свистом легкой души "облад-ии обла-даа", галдели саврасовские грачи, дороги расползались, как гоголевские раки, к вечеру на закате в небе из пепелища сгоревшего дня прорезался, сверкая гранями, крупный алмаз чистой воды, божественный Веспер.

(Я долго ничего не мог узнать о судьбе Драницкого, в дисбат он так и не вернулся, и только уже на исходе лета, ближе к осени разузнал в прокуратуре, что поляк несколько раз вскрывал вены и в конце концов был признан шизофреником, после чего его признали негодным к несению воинской службы.

Так вот почему у него были перевязаны кисти рук... он уже тогда примерялся к смерти. Вот в каком грехе он каялся на коленях в запущенном храме, в кипевших слезах.)

Вскоре судьба столкнула меня с делом еще одного симулянта.

Как всегда вначале стук в дверь, крик из коридора или звонок.

Товарищ лейтенант! В санчасти солдат повесился!

Набираю телефон военврача Иванкина.

У нас труп! Визжит записной трус.

Капитан, ничего не трогайте до моего прихода!

Бегу в медсанчасть.

Ну и ну...

Солдат повесился на вентиляционной решетке в карантинном боксе, куда поступил пять дней назад. Петлей зеку послужил узкий брючной ремешок, который он предварительно отполировал мылом. От сквозняка тело покачивается из стороны в сторону. Мертвец таращит на гостей страшные глаза, выдавленные смертью из орбит. Иванкина начинает подташнивать, и он прячет лицо под струю воды в кране.

Солдаты под моим присмотром снимают труп. Кладут несчастного на пол. Поколебавшись, закрываю висельнику глаза (его фамилия Жильцов, но жить не пришлось). Снимаю ремешок, под которым чернеет триангуляционная полоса вокруг шеи. Составляю протокол осмотра места происшествия, описываю жалкое содержимое карманов, узнаю, что Жильцов обратился с жалобой на постоянную рвоту, которая началась практически месяц назад... каждый прием пищи в столовой сопровождался тошнотой и освобождением желудка, чему были десятки свидетелей. За это время он похудел на семнадцать килограммов и потерял столько сил, что получил освобождение от работы.

Иванкин не смог ничего обнаружить и вчера распорядился отправить Жильцова в городской госпиталь на обследование желудка.

Утром при раздаче еды дневальные обнаружили самоубийцу.

Закончив осмотр тела, я звоню в прокуратуру и получаю команду полностью провести следствие самостоятельно и доложить о результатах расследования через неделю. Прокурор все плотнее приобщает дилетанта-филолога к задачам прокуратуры. Делать нечего - выпрашиваю в штабе машину и с санитаром отправляю труп зека в анатомичку при военном госпитале, куда приезжаю следом через три дня взять заключение патологоанатома.

Хертогенбос.

Его первый биограф монах иезуит Доминик Лампсоний записал множество рассказов о Босхе в Хертогенбосе сразу после его смерти.

Лампсоний:

Рассказывают, что в юности мастер был влюблен в дочь каноника Урсулу, которая вышла замуж за синдика Яна Громпеса. Несколько лет Иероним ничего не слышал о ней и вдруг увидел ее труп на анатомическом уроке доктора Тюльпа, в Амстердаме, куда приехал изучать основы анатомии, необходимой художнику. Никто не знал, кто эта размалеванная проститутка, убитая в пьяном гневе двумя клиентами. Он один узнал ее, но промолчал. Доктор проводил, тем не менее, вскрытие и - удивительное дело - чем больше Иероним разглядывал голое тело шлюхи, которая лежала на выскобленном деревянном столе анатомички, как белая большая свинья с разрезанным брюхом, откуда мясник достает деликатесы: свиную печенку, сердце, кишки для чесночной колбасы, тем сильнее Босха увлекали подробности цветовой гаммы - брошенная на рыжеватые сосновые доски печень Урсулы светилась цветом разломанного граната, а выщербленные зубы старой собаки отливали бархатистой зеленью ряски в час заката.

Держа в руке ухо, отрезанное у потаскухи, доктор Тюльп говорил, что уши - это печать дьявола, сюда в эти воронки стекает соблазн лести и лжи, а в пупки глаз просачивается похоть и вожделение.

Спросим себя, где же хранилище души? Говорит врач и сам себе отвечает в человеческом теле для этой миссии нет ни одного подходящего органа.

Заметив горящий взгляд молодого художника среди робких рыл, доктор Тюльп предложил смельчаку самому взять в руки нож, и Иероним замечательно закончил вскрытие, достав из рассеченной груди холодное скользкое сердце похабницы, которое вырезал словно сердцевину гнилого яблока.

После чего он перестал бояться смерти, отныне сдирание кожи с видимости становится главной страстью Иеронима: видеть истину - значит свежевать человека.

Челяба.

Майор-патологоанатом военного морга принимает меня в тесном кабинетике, где с аппетитом поедает глазунью из маленькой сковородки, которую принесла врач-ассистент. Близость трупов и ощутимый могильный холод подвала нисколько не мешают его здоровому аппетиту.

Чайку, лейтенант? Предлагает майор.

Я отказываюсь и, пока он пьет пару горячих стаканов, от нечего делать изучаю доску оперативной информации, куда в спешке наколоты на вбитые гвоздики фотокарточки для опознания: трупы, трупы, трупы... стоп!