Чтение онлайн

Лето 2000

Начало нового этапа войны: с чеченской стороны — диверсионно-террористическая тактика, с федеральной — «зачистки» в селах, задержания и «исчезновения людей».

2003

Федеральная власть проводит тактику «чеченизации» конфликта, используя силовые структуры, сформированные из чеченцев и передавая полномочия лояльной чеченской администрации.

5 октября 2004

Ахмад Кадыров избран президентом Чеченской Республики в составе РФ. Правозащитные организации отмечали, что вся выборная кампания изобиловала серьезными нарушениями. Многие международные наблюдатели отказались от присутствия на выборах.

9 мая 2004

Гибель Ахмада Кадырова в результате теракта.

29 августа 2004

Президентом Чечни избран Алу Алханов.

Алексей Левинсон, заведующий отделом социокультурных исследований Аналитического центра Ю. Левады

Материал сочинений интересно сравнить с данными, которые получает Аналитический центр Юрия Левады посредством опросов российского населения, а также фокус-групп и углубленных интервью [133] .

Сочинения молодых людей, собранные в этом томе, также можно рассматривать как форму манифестации общественного мнения. Между материалами из этих двух источников много различий [134] . Но тем примечательнее совпадения, о которых и пойдет речь.

ЭТО ВОЙНА ИЛИ НЕТ?

Первое совпадение мнений авторов сочинений и населения РФ состоит в том, что происходящее в Чечне они называют «войной». Во всех без исключения сочинениях школьникам не приходит в голову именовать события, о которых они пишут, иначе, как «война». Две трети взрослого населения РФ (67 %) также считают, что сейчас [135] в Чечне «продолжается война».

Наверное, так полагает и читатель этих строк. Это согласие примечательно в свете того обстоятельства, что события в Чечне российскими государственными инстанциями не квалифицируются как война. Вопрос о том, как называть происходящее в Чечне, не есть вопрос юридической казуистики. И это не тот случай, когда власти дают событиям более строгую правовую квалификацию, нежели это делает обычай или общественное мнение. Ситуация обратная. Власть отказывается от ставящих ее в сложное положение формулировок — но не от действий, ими подразумеваемых. Этим начинается конструирование особых отношений между властью и обществом. Это сигнал, что отношения выводятся из правового поля и помещаются в совсем иное пространство, пространство отношений неформальных. При этом расхождение между законом и практикой изначально получает положительную санкцию с двух сторон: государства и общества.

Исследования показывают: значительное число россиян готовы признать, что ввиду особых, чрезвычайных и тому подобных обстоятельств ситуация в Чечне и не должна быть правовой. Потому свидетельства правозащитных организаций или сторонних наблюдателей по поводу того, что в Чечне нарушаются права человека, воспринимаются российским общественным мнением столь раздраженно. Россияне, судя по опросам, не готовы отрицать, что федеральная сторона в Чечне, например, в лице полковника Буданова не соблюдает права человека. Но они не готовы согласиться с тем, что это несоблюдение — дурно, что виновные в этом должны быть наказаны. Они не думают, что эти права должны соблюдаться и применительно к чеченской стороне. Они предпочитают считать, что в силу различных причин там и не должен действовать обычный закон и суд. В ситуации иной, например в Прибалтике, они настаивают на соблюдении прав человека и взывают к международному суду.

Однако, как показывают сочинения, отсутствие формальных правил оборачивается и иной стороной, с последствиями которой участники ситуации уже не согласны. Авторы двух сочинений приводят заявления тех, кто воевал на федеральной стороне: им выплатили за это гораздо меньше денег, чем обещали [136] .

ТАК ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА ВОЙНА?

Итак, в Чечне, по общему мнению, была первая и вторая война. Что это за война по ее природе, как ее квалифицировать и как ее назвать? В одном из сочинений эта война названа «странной войной». Такое определение событий на Кавказе дают более 10 % россиян, его приходилось слышать не раз от прямых участников этой войны.

Родившееся еще в эпоху Первой мировой и с тех пор присутствующее в нашем запасе слов, это слово применялось, помнится, к афганской кампании. Как и две последовавших чеченских, она удивляла ветеранов «ограниченного контингента» тем, что они не только не понимали общих целей войны, но и зачастую получали приказы «не проявлять излишнюю активность». Эта «странная война» как отработанный способ действий, как образец и была, очевидно, возобновлена на Кавказе теми структурами, которым вообще необходимо наличие постоянно тлеющего, но ограниченного очага военных действий.

Есть большой соблазн трактовать эту войну как столкновение двух этносов, как вооруженный этнический конфликт. В одном из сочинений эти события так и названы — «русско-чеченская война». Понятно, что государству, от имени которого действуют вооруженные силы его ведомств, никак нельзя официально признавать такую квалификацию происходящего.

Но понятно и другое: рассмотрение любого конфликта как этнического делает ситуацию максимально простой для его участников и для управляющих ими инстанций. Определяя ситуацию — в особенности конфликтную — в этнических терминах, те, кто это делает, получают в свое распоряжение очень мощные ресурсы. Один из них — это простота и ясность определения/размежевания «свой-чужой». Второй — это обеспечение солидарности внутри «своих».

В конфликте на Кавказе для тех, кто командует с федеральной стороны, существуют очень большие трудности в объяснении военнослужащим высших причин, по которым им необходимо вести боевые действия на собственной территории против граждан собственного государства и пр. Задача начальников сильно упрощается, если «российские» переопределяются как «русские», а противная сторона — как «чеченцы». Возникает, в частности, возможность подключения «вековой традиции», нынешние боевые действия становятся как бы продолжением войн России на Кавказе в XIX веке. Тогда Россия, по сегодняшним массовым представлениям, выступала как держава, воюющая с внешним врагом. Соответственно и участие в сегодняшних боевых действиях на Кавказе — это защита Родины, в чем и клялся каждый военнослужащий.

Удобство этнического определения ситуации использует и другая сторона. Представление, что причина или хотя бы природа конфликта заключается в том, что «мы — чеченцы, а они — русские», достаточно просто объясняет не поддающиеся в ином случае простому пониманию события. Еще важнее, что это толкование происходящего может и мотивировать действия, в том числе вооруженную борьбу.

В советское время имперский характер державы и интернационалистский компонент ее официальной идеологии сдерживали эту тенденцию. Нынешние власти разных уровней все чаще поддаются искушению использовать этот, как говорилось, сильный ресурс. Исследования последнего времени показывают, что подобное опрощение картины, перевод многих сложностей современной жизни на язык межэтнических отношений, имеет тенденцию к росту.

БИТВА ПРАВОВЕРНЫХ С ПРАВОСЛАВНЫМИ

В этом же ряду стоит интерпретация конфликта в Чечне как религиозного. Стоит напомнить, что так называемая первая чеченская война началась как столкновение сторон, не применявших к себе конфессиональное определение. И это понятно. За плечами всех участников конфликта было советское безрелигиозное воспитание. Для военнослужащих одной стороны было столь же мало оснований называть себя христианами, как для другой — мусульманами. (Советский генерал Дудаев вряд ли мог быть ревностным мусульманином, но он, в конце концов, оказался военным противником федералов. А муфтий Кадыров, в конце концов, оказался их союзником.)