Чтение онлайн

Маленький пешеходный остров Марстранд на западном побережье Швеции оказался прекрасным местом для того, чтобы идущий на поправку ученый мог размять свои умственные мышцы. Пока Стивен и его коллеги постигали Вселенную с помощью траекторий элементарных частиц, я отдыхала, радуясь спокойствию и одиночеству, гуляя по каменистым бухтам и лесным тропинкам, где в июне все еще цвели нарциссы, а солнце светило до позднего вечера. Свобода тех нескольких дней в Швеции стала редкой роскошью, но не столь редкой, какой могла бы быть без неожиданной помощи матери Стивена после смерти его отца в 1986 году. Отец Стивена был сложным пациентом на последних стадиях болезни: отчаяние из-за невозможности двигаться слишком тяготило человека, который в молодости самостоятельно пересек на машине всю Африку, чтобы вступить в армию в начале Второй мировой войны, а в свои семьдесят мог уходить в недельные походы по горам Уэльса. Его похороны стали печальным окончанием выдающейся, но все же недооцененной карьеры в области тропической медицины. Я предполагала, что я не единственная, чьи чувства по отношению к этому человеку были весьма неоднозначными. Я восхищалась им и уважала его, так как он мог казаться разумным и внимательным, даже благодарным, но он также бывал холодным и замкнутым.

После его смерти Изабель стала менее строгой и жесткой и начала проявлять некоторые признаки эмпатии. Казалось, ей не терпелось разделить переживания нашей семьи; ее по-новому полюбили дети за ее хладнокровно-саркастическое чувство юмора и покладистый нрав: она ничего от них не требовала. Она с удивительным пониманием и благосклонностью отнеслась к моим отношениям с Джонатаном, словно в конце концов осознала, что он не был намерен разрушать семью, а, напротив, искренне поддерживал нас всех, включая Стивена. Я была благодарна за ее помощь и понимание, особенно когда она предложила последить за домом, чтобы мы могли возобновить нашу традицию уезжать на каникулы в походы на континент. Если мне были обещаны две недели летнего отпуска вдали от бледного подобия жизни в моем доме, где я отвечала буквально за все семь дней в неделю минимум сорок девять недель в год, пытаясь все успеть и угодить всем живущим в доме, то я, пожалуй, согласна была собраться с силами и продолжать выполнять свои обязанности, какими бы тяжелыми они ни были. В конце отпущенного мне времени я безоговорочно вернулась к Стивену.

Словно феникс, в Швеции Стивен благополучно расправил свои крылья и хотел использовать их снова и снова. В сентябре его бродячий цирк, в который теперь в качестве личного ассистента Стивена был принят молодой выпускник физического факультета, отправился на конференцию в Парижской обсерватории в Медоне, где работал Брэндон Картер. Я была рада провести время с Люсетт, рассказывая все новости, накопившиеся за год, и там же я оказалась в давно забытой роли – шофером и переводчиком для всей честной компании. По крайней мере, медсестры могли услышать, что я хоть на что-то годна – если этого до сих пор не было заметно.

Всего через месяц мы снова находились в Риме, где Стивена ждал прием в Папской академии наук, хотя он по-прежнему проповедовал крамольное учение о том, что у мира нет ни начала, ни конца. С нами приехал Тим, а также эшелон медсестер и молодой личный ассистент, в чьи обязанности входило следить за компьютером и технической частью лекций Стивена. Мы постарались выбрать медсестер-католичек, которые, как мы думали, смогут оценить всю значимость события. Нам повезло: две самые надежные и приятные медсестры, Пам и Тереза, были католичками и очень обрадовались приглашению. Однако нам требовались три медсестры, а далеко не все были так приятны, как они. В самую последнюю минуту с нами согласилась поехать Элейн Мэйсон, да и то лишь после того, как мы заверили ее, что папе не понадобится жать руку: такое поведение было против ее принципов.

Вторая поездка в Рим прошла более официально по сравнению с первой, в 1981 году. Однако погода была лучше, как и оказанный нам прием. Нас поселили в более комфортабельном отеле, ближе к Ватикану, а для жен и детей организовали экскурсии по художественным музеям на время, пока ученые беседовали в главном здании Академии эпохи Ренессанса. Кульминацией поездки стала аудиенция папы Иоанна Павла II, куда были допущены все сопровождающие Стивена. Положив руку на голову Тима, папа тихо говорил со мной и Стивеном, сжимая наши руки и давая нам благословение. Затем он пожал руки всем остальным, и никто не сопротивлялся. Меня глубоко тронула его теплота, мягкие большие руки и святость, исходящая от его сияющих голубых глаз. У меня не было религиозных предрассудков, я приехала в Рим с открытым сердцем и душой. Папа поразил мое сердце и ум: я чувствовала, что, несмотря на занимавшую его ум политику и некоторый догматизм, он искренне переживал за тех, с кем встречался, и продолжал молиться за них.

Вдохновленный успешными пробными поездками по Европе, Стивен не знал предела в своих устремлениях. В декабре того же года он вылетел на конференцию в Чикаго, чтобы восстановить свое положение в международном научном сообществе. В те дни он путешествовал, словно арабский шейх, окруженный толпами прислуги, медсестер, студентов, с личным ассистентом и периодически с тем или иным коллегой. У него было так много багажа, что колеса лимузинов, которые приезжали, чтобы умчать его в аэропорт, зачастую с трудом поворачивались, выкатываясь на улицу. Авиалинии научились относиться к Стивену с уважением, уже как к ценному, а не проблемному клиенту, и окружали его почтением, которое мне очень пригодилось бы двадцать лет назад, когда я пыталась ухаживать за Стивеном и крошечным ребенком одновременно. Сейчас же – вот незадача! – мое присутствие при международных перелетах было почти формальным. Я чувствовала себя одиноко среди всех этих чужих людей и часто брала с собой за компанию Тима, как когда-то возила с собой маленького Роберта. Тим прекрасно справлялся со своей ролью. Ему нравилось летать, и, когда самолет набирал скорость для взлета – самый неприятный для меня момент, – он восторженно твердил: «Быстрее, быстрее!» – рассеивая все мои страхи своим заразительным возбуждением. В этих путешествиях я многому могла научить его, многим заинтересовать, в том числе изучением романских языков. В Испании, терпеливо и без тени соперничества, он научил меня играть в шахматы, чего никогда не мог сделать его отец.

Хотя полгода назад шансы Стивена на поправку были ничтожны, он вновь сбил с толку пессимистов: выжил и вернулся на передовую линию фронта научной деятельности, разрабатывая теории на основе смутных предположений о воображаемых частицах, путешествующих в воображаемом времени в зеркальной Вселенной, которой не существовало нигде, кроме как в сознании ученых. Феноменальное воскрешение Стивена и последовательные трансформации диагноза вдохновили его на еще более интенсивный труд. Он снова путешествовал, как по Земле, так и во Вселенной, куда и когда хотел. Более того, уже через год после первых болезненных попыток освоиться с механизмом компьютера и осторожного возвращения на факультет, он закончил вторую редакцию своей книги и теперь думал над названием. Состояние его здоровья оставалось нестабильным и было предметом постоянных переживаний, но с ним рядом всегда находилась его мини-больница со всеми приспособлениями современной медицины и круглосуточной сестринской помощью. Медсестры освоили порядок действий в случае замены трахеотомической трубки, а курс принятия препаратов отслеживал сам Стивен, поскольку справедливо считал, что знает свою болезнь лучше всех докторов.

У нас появилась еще одна медсестра – высокая, аристократичная Амарджит Чохан родом из Пенджаба. Ночью она работала в операционных театрах Адденбрукского госпиталя, а днем (и в свободное время) приходила ухаживать за Стивеном. В одиночестве, далеко от дома, будучи жертвой плохо скрываемого расизма, она очень привязалась к нам, что вскоре начало вызывать нападки других медсестер. Стивену льстило то, что он оказался ценным призом в битвах между самыми легкомысленными и непрофессиональными из сиделок за его расположение. Он увлеченно следил за их распрями. В Испании мы с Тимом были в шоке от того, как медсестра без зазрения совести прилюдно флиртовала со студентом, а затем чуть не подралась с другой медсестрой по какому-то мелкому поводу. Словно надвигающийся шторм, соперничество между самоуверенными сиделками, каждая из которых настаивала на превосходстве собственного метода ухода, угрожающе нарастало. Это по-прежнему утомляло нас дома и заставляло краснеть на публике.

В 1987 году состоялось событие, которое, наряду с воображаемыми траекториями и иллюзорными Вселенными, захватило воображение Стивена и всех тех, кто вращался по орбите вокруг него. Это было празднование трехсотлетия книги Ньютона «Принципы математики», в честь которого в Кембридже была проведена международная конференция. Стивен, конечно, находился в центре событий, поскольку, будучи Лукасовским профессором, продолжал ньютоновскую традицию в передовых космологических исследованиях. Его работа была логическим продолжением ньютоновской физики с учетом влияния теории относительности Эйнштейна.

Исаак Ньютон появился на свет в 1642 году, в год смерти Галилео и за триста лет до рождения Стивена. Хотя он получил консервативное образование в средней школе Грантема и в Тринити-колледже, его наиболее значимая работа «Принципы математики» напрямую вытекала из принципов механики и математики Рене Декарта, великого французского философа XVII века. В 1660-х годах в Кембридже теории Декарта вызвали «такую суматоху, недовольство, запреты на чтение его работ, словно он оскорбил само Евангелие. Однако все наиболее проницательные сотрудники использовали его знания». Ньютон увез знания Декарта к себе в особняк Вулсторп сразу после окончания университета в начале эпидемии чумы. Именно во время необычайно творческого периода в Вулсторпе Ньютон в свои двадцать три года разработал три важнейшие теории: математический анализ, теорию тяготения и теорию природы света.

Возможно, Ньютон очень «проницательно» освоил теории Декарта, однако не проявил такой же проницательности при публикации результатов, к которым привели его эти теории. «Принципы математики» были в конце концов изданы в 1687 году с настояния Сэмьюэла Пипса, президента Королевского общества, и Эдмунда Галлея, молодого астронома. В его magnum opus [160] Ньютон не только предложил закон всемирного тяготения, предсказав эллиптическое движение планет вокруг Солнца, но и разработал сложнейшие формулы этого движения. Именно в «Принципах» математика ставится на службу физике и неуклонно применяется к видимому миру. «Оптика», другая великая работа Ньютона, также разрабатывалась в годы чумы, но не была издана до 1704 года. В ней свет описывался как спектр цветов, вкупе дававших белый, который, в свою очередь, можно было разделить на семь составляющих. Ньютон поставил призму на пути солнечного луча и наблюдал, как свет входил в нее и дробился на цвета радуги, проецируя на противоположной стене не круглое солнце, а продолговатое изображение из семи цветов, от синего до красного, которые расходились веером «соответственно степени их преломления». Вдохновение для «Принципов математики» пришло от упавшего яблока в саду особняка Вулсторп, тогда как «Оптика» появилась благодаря чисто коммерческим интересам: нужно было починить линзу в телескопе, потомке того инструмента, который Галилео впервые направил в небеса зимой 1609 года. Хотя Ньютон охарактеризовал себя как естествоиспытателя, его можно назвать первым великим математиком и физиком современности.