Чтение онлайн

Но разве это не было бы невыносимым, не сбегать в мысли каждый момент, чтобы постоянно быть в присутствии, принуждая себя быть пробуждённым?

То, что сейчас появляется как невыносимое, это идея о том, что эта повседневная жизнь это всё что есть. Затем появляется идея о необходимости избежать этого каким-нибудь способом. Но когда в мыслях нет отвлечений, когда мысли видятся, как они есть, тогда есть просто это: мысли появляются здесь, образы появляются, ощущения появляются.

Но были бы вы способны поддерживать разговор с таким человеком? (смех)Я имею в виду, что если бы не разрешалось идти вслед за мыслями.

Разговор происходит независимо от того, есть отвлечения в мыслях или нет. Если мысли видятся как мысли, всё ещё могут быть встречи с историями о прошлом и будущем, но они не предлагают никаких возможностей для кажущегося побега из настоящего. Очевидно, что бежать некуда.

Что такое эта ваша уверенность, которая означает, что вы можете сидеть здесь впереди, отвечая на вопросы, в то время как я сижу здесь сзади, задаваясь всеми этими вопросами?

Текущие мысли занимают центральное место в игре жизни и предполагают наличие Натана там, который уверен, и «меня» здесь, лишенного уверенности. Когда мысли занимают центральное место, когда история «меня» пожирает шоу, чувство индивидуальности – и идея о наличии других личностей – приобретает кажущуюся основательность.

Но никого нет внутри этих образов: они есть просто образы, появляющиеся и исчезающие в осознании.

Фактически, Натан не имеет никакой уверенность, потому что нет никого «здесь», кто мог бы быть уверенным – и точно также нет никого внутри «вас», что бы быть неуверенным.

«Вы» это только мысль.

Если человек имеет прекрасное понимание, имеет ли действительное значение, что всё ещё есть тонкое чувство отождествления?

Всё, что происходит, ограничено игрой жизни, игрой видимостей, поэтому в действительности ничего не имеет значения. И если – внутри игры – имеется прекрасное понимание, которое не отказывает даже во время любых кризисов, возникающих в жизни персонажа, тогда нет, это не имеет значения. Но только вместе с пониманием есть и возможность страдания, потому что некоторое чувство отождествления – хотя и тонкое – всё ещё остаётся.

Значит ли это, что жизнь этого персонажа будет проживаться просто и комфортно?

Может быть – почему же нет? «Я» отсутствует для всех намерений и целей.

Тогда в таких обстоятельствах было ли бы какое-нибудь беспокойство об окончательном освобождении от «я»?

Почему ему нужно было бы быть? Попытка окончательного освобождения от «я» может привести к созданию проблем там, где их нет.

Тогда если «я» действительно исчезнет в этих обстоятельствах, это даже может быть не замечено?

Может и не будет [замечено]. Если «я» должно исчезнуть, когда во всех намерениях и целях оно уже отсутствует, тогда почему это [исчезновение] должно быть замечено? Если жизнь уже легка, нет необходимости в большейлегкости.

Тогда если моя жизнь относительно нормальна, нет никакой реальной необходимости в беспокойстве об освобождении от «я» – потому что само это беспокойство, кажется, и есть самая большая моя проблема!

Так идите и живите обычной жизнью. В действительности это же всё просто придирки, так ведь? Если «я» исчезает, то оно делает это в любом случае совершенно спонтанно, а не как результат чего-то, что делает «я». Если это действительно понято, то вы можете предоставить всё самому себе и делать ещё что-нибудь, что вам нравится.

Двадцать пять лет назад я путешествовал по Азии и немного заинтересовался буддизмом. И когда я вернулся в Англию и услышал, что в нескольких милях от места, где я жил, открылся буддийский центр, я подумал, что мне следует дать этому шанс. И в следующие двадцать лет буддизм и поиск просветления захватил мою жизнь.

Буддийское учение о том, что все вещи преходящи, неудовлетворительны, и лишены центральной сущности или самости, кажется, обладало совершенным логическим смыслом, и идея о том, что спасение от неудовлетворительности жизни было возможным, казалась мне действительно бодрящей. В ранние дни центра учитель говорил вещи вроде «Всё совершенно, так как оно есть», «Вы все уже просветлённые», «В реальности нет никаких ‘нужно’, ‘следует’ или ‘должен’» - это не на миллион миль дальше от вещей, которые вы или Тони Парсонс могли бы сказать.

На протяжении многих лет, однако, простота центрального послания и ощущение вдохновения, кажется, становилось во всё большей степени омрачённым подчёркиванием всех тех вещей, которые нужно было сделать – или не сделать – для того, что бы случилось просветление. Ощущение тайны и чуда было похоронено под непреклонным стремлением к конфронтации и борьбе с негативностью, которая, как я поверил, омрачала мое видение.

Будучи хорошо и по-настоящему насаженному на крючок, я мог только продолжать. Наш учитель говорил нам, что пока мы применяем путь к себе с преданностью, пока мы работаем над развитием ясности ума, что отсечёт нашу запутанность и раскроет вещи так, как они есть на самом деле, и это может занять больше одной жизни, но мы определённо обретём это в конце.

И в течении долгого, долгого времени я верил ему. Почему нет? Пока, как я бы сказал, он был просветлённым, то, конечно, он должен был знать больше о том, что мы «обретём в конце». И если мне казалось, что я не продвинулся далеко – если вообще продвинулся – то ясно, что неудача должна определяться моим собственным применением учения.

В итоге это начало доходить до моего сознания – и осознание заняло много времени – что проблема не обязательно определяется моей собственной несостоятельностью или недостатком заинтересованности. Возможно, просто может быть, это больше случай изъяна в самой сути метода: и он не мог на самом деле исполнить то, что обещал.

В конце 1999, я покинул центр, который был моей жизнью в течение одиннадцати лет и потерпел неудачу со мной. Я нашёл работу и место где жить, постепенно я устроился в «нормальной» жизни в мире. Мысли о просветлении, тем не менее, идея о том, что должно быть что-то другое, отличное от ежедневной суетной жизни, неумолимого спада в болезнь и смерть, продолжали изводить меня.

Следующей осенью я был в книжном магазине Уоткинс в Лондоне. Просто привлечённый причудливым именем автора, я приобрёл книгу Уэйна Ликермана. Даже в мои трудные буддистские времена, мне всегда нравилась книга Нисаргадатты Я есть То, и я нашёл подход Уэйна к не-двойственности привлекательным. Несколько месяцев спустя я пришёл на одну из его встреч по уикендам в Лондоне. Хотя меня настораживало его подчеркивание отношений гуру-ученик, я бы, вероятно, продолжал ходить на встречи с ним, если бы он не жил на другой стороне планеты.