Cамарская вольница. Степан Разин
Шрифт:
Раздеваясь в прихожей, воевода Милославский, сняв шапку с собольим мехом, потряс пышно-волосатой шевелюрой, похожей на львиную гриву, сказал сам себе:
— Ну уж нет! Пущай князь Юрий Никитич о себе озаботится, а я ему более не защитник! — твердо решил воевода. — Он как прибежал сюда, так и убежит, ежели невмочь станет! А на мне город и вся засека от государя в бережение дана…
Денщик Тимошка, запыхавшись, с влажными круглыми глазами, вошел в горницу, когда воевода уже за ложку взялся, отобедать сам по себе, без домочадцев, которых счастливо успел спроводить на Москву, от лиха подальше, памятуя горькую судьбу близких астраханского воеводы, — потерял воевода Прозоровский не только свою голову, но и старшего сына. И то, видно по воле Господа, счастье, что вор Стенька не тронул княгиню и младшего сына, древо рода не пресек…
— А-а, ты прибег! — обрадовался Иван Богданович, откусил хлеб и зачерпнул ложкой густых щей. Специально поставленная к князю от княгини дворовая стряпуха, молодая и лицом пригожая молодуха, издали глянула на красивого денщика, заалела щеками и поспешила отойти в дальний угол, где царил спасительный полумрак, и смотрела оттуда на князя, сцепив руки на грудь, стараясь по нахмуренному лицу угадать — как покажутся князю щи. Вдруг не в меру солоно или кисло? Быть тогда грозе! Князь еще хлебнул, взглядом указал Тимошке на стул у двери, переждать и отдышаться. Когда ложка чиркнула по дну миски, спросил:
— Ну, сказывай, каково в остроге? Крепко ли стоит стрелецкий голова Гаврилка Жуков?
Тимошка живо вскочил со стула, с поклоном поведал:
— Стрелецкий голова, батюшка воевода и князь, стоит крепко… Да в остроге… — и замялся Тимошка, покосившись на стряпуху, — да в черном люде сильное смущение происходит.
— Что так? — Иван Богданович миску с ложкой отодвинул, к мясу не притронулся. — Ну-ка, сказывай, что проведал? Говори без утайки, иначе ярыжек пошлю для нового сыска!
— Ярыжки, батюшка воевода и князь, и без того уже в приказной избе сидят, томятся тебе о том же поведать, — снова поклонился Тимошка. — А смущение средь стрельцов, посадских да гулящего люда происходит от прелестных писем Стеньки Разина. Письма в городе расклеены и средь стрельцов по рукам пущены…
Иван Богданович как и не сидел за столом — стряпуха тут же пропала за боковой дверью, — скорехонько пробежал по горнице до окна, глянул: на высоких стенах московские стрельцы, острога не видно, но там полно стрельцов и детей боярских. И в их головах, оказывается, смута уже зреет!
«Кто-то их на лихой бунт подбивает! Но кто? Свои воры завелись, будто черви в муке, аль со стороны как-то наползли? Должно, со стороны, коль прелестные письма Стеньки пошли по городу, а те письма куда страшнее черной оспы! — И неожиданно пришла подходящая, как показалось, мысль: — Надобно для секретного догляда выпустить в острог Кривого! Вдруг да признает, кого прежде видел!» — Воевода-князь приободрился от такого решения, неприятный холодок в затылке поутих, спросил нетерпеливо:
— А что дремлет земский староста? Почему не пошлет ярыжек ловить воровских подлазчиков? Что прознал об этом?
— Прознал, батюшка воевода и князь, — поклонился Тимошка. — Земский староста Исайка Фалелеев бежал из города вчерашним еще вечером, прихватив из дому особо нужные вещи. Дьяк синбирской приказной избы послал после обеда своих ярыжек. Те ухватили писца Ермолайку, распознав в прелестных письмах его руку, и поволокли было к тебе в кремль, батюшка князь Иван Богданович. Ермолайка уперся, будто не он писал копии с прелестного письма воровского атамана, криком толпу собрал на торге. Подоспели тут какие-то двое из детей боярских, Ермолайку у ярыжек взяли под свою стражу, набежавшие посадские, гулящие и с десяток стрельцов ярыжек крепко извалтузили, их тулумбасы [141] ногами поразбивали, так что ярыжки в приказной избе еле укрылись от побоев. Вот каковы пакостные вести из острога, батюшка князь Иван Богданович…
141
Земские ярыжки носили с собой тулумбасы — небольшие барабаны, вместо них впоследствии были введены полицейские свистки, чтобы призывать к себе на помощь.
Жаркая истома вдруг покрыла тело воеводы, он рванул на груди полукафтан, будто жар был от него.
— Ах, воры, ах, дети аспидовы! — ругался воевода, быстро вышагивая по горнице туда-сюда, резко остановился. — Что же стрелецкий голова Жуков? Он об этом извещен?
— Я самолично голове Жукову сказывал о побитии ярыжек!
— Послал он кого ловить воровских подлазчиков?
Тимошка поклонился, тем спрятав в глазах нахальные смешинки — стрелецкому голове он о разбойных действиях «детей боярских» не извещал ни словом, воеводе же соврал:
— Грозил выслать караулы из детей боярских, батюшка воевода и князь. Да лихо в том, что набежало в город с линии и из ближних сел да деревень люда всякого, малознаемого. Как тут подлазчиков распознать? Половина из тех, кто на стенах теперь стоят, — тако же прибежавшие в острог по сполоху, иные и первый раз в Синбирске.
Чертыхнувшись в душе, воевода вынужден был признать, что стрелец говорит святую истину. Иван Богданович опустил голову, прошел к окну, встал, в каком-то изнеможении оперся о прохладный, крашенный белой краской подоконник, с небывалой прежде отчаянностью почувствовал близость смерти, будто ее прохладное покрывало уже легло на плечи… Он, похоже, позабыл напрочь и о денщике, и об оставленном обеде. Простоволосый, в атласном распахнутом полукафтане, стоял у раскрытого окна, помимо воли прислушиваясь — спокойно ли в остроге? Не началось ли?
— Что тогда? Коль заворуют — наверняка ждать мне смерти, как и понизовым воеводам… — вслух рассуждал Иван Богданович, с трудом отгоняя исподволь возникающую мысль о скорой погибели. — Ежели детей боярских в кремль увести? И без того там уже тесно будет, и голодно, случись быть долгой осаде… Да и стрельцы с посадскими и гулящей братией вовсе заворуют, преклонятся к донскому вору в тот же час!.. А ежели так? — И голову вскинул, что-то порешив уже про себя.
— Как, батюшка воевода и князь? — спросил Тимошка, словно Иван Богданович советовался именно с ним.
— Покличь сюда подьячего Фролку. Живо! — в нетерпении притопнул ногой воевода, и Тимошка стрижом вылетел в соседнюю комнату, ухватил немолодого уже, облысевшего подьячего за ворот, сорвал со скамьи — спал, бездельник, за столом после обеда!
— Живо, Фролка, метись к воеводе! — и пристращал приказного: — Ух, лютует! Как с горячей сковороды соскочил!
С подьячего Фролки дремота слетела, как если бы его с теплой печи да в ледяную прорубь нагишом бултыхнули! Схватил шапку, хлопнул ее на голову и за страшную дверь скакнул. Тимошка сунулся было следом, но воевода сурово прикрикнул:
— Погодь там! Покличу! — Тимошка остался в приказной половине. Подьячие да писаря, думавшие передохнуть, пока воевода будет трапезничать, вновь взялись за перья, забубнили.
— Тимошка! — послышался из-за двери грозный княжий покрик, и услужливый денщик не заставил себя ждать. — Снеси этот пакет стрелецкому голове Гавриле Жукову. Да спешно, скоро сумерки!
— Бегу мигом, батюшка воевода и князь! — Тимошка принял запечатанное послание воеводы, вышел из воеводской избы и тесной кремлевской улочкой побежал к воротам, еще издали размахивая большим пакетом. Караульные без спроса открыли калитку в воротах башни, встретили его со словами: