Чтение онлайн

— Кажись, всех самарских начальных мужей видели? Тогда давай чти бумаги, какие остались от прежнего воеводы.

Яков Брылев вынул из стола стопку бумаг, пригладил их ладошкой, чтобы не топорщились сухими осенними листьями, начал знакомить с челобитными:

— Вот подьячий самарской приказной избы Ивашка Волков писал сию челобитную об определении его подьячим в самарскую таможню к таможенному голове Демиду Дзюбе.

— Аль там вовсе нет человека? — уточнил воевода, глядя мимо дьяка на улицу, где сотник Порецкий и иные командиры садились на коней, чтобы ехать к службе, а маэра Циттеля и вовсе не видно.

— Покудова есть, но весьма плох в написании бумаг.

— Нерадив? Так согнать от службы…

— По малолетству еще, батюшка воевода, — пояснил дьяк, припомнив, что за сорок новгородок сам же устроил туда в службу сынишку Степки Халевина, который ныне крепко разжился на рыбной торговле: уже и три струга своих имеет, и богатые откупа рыбных мест…

— Ну так пущай учат! А сей подьячий Ивашка покудова в приказной избе сидит. Коль не угоден будет — сгоню сам. — Знать бы наперед Ивану Назаровичу, какая поруха выйдет ему от этого Ивашки Волкова, не только бы согнал из приказной избы…

— Михаил Тихонов сын Урватов в челобитной просит определить его стрелецким пятисотенным дьячком, [93] — заглянув в другую бумагу, сообщил дьяк Брылев и пожалел, что допрежь сего дня не вытянул из Урватова ни единой деньги.

— Стрелецких душ много, — согласился воевода, поднимая и приглаживая ладонью теплый ворс бархатной скатерти. — Аль некому их блюсти ныне? Отчего так?

— Старый дьячок помер от простуды, с месяц тому минуло.

— Тогда определим стрельцам сего… как он там наречен? — Иван Назарович был туговат с лету запоминать имена всяких там простолюдинов. Иное дело — князь или там какой государев боярин!..

— Мишка Урватов, — подсказал Яков Брылев.

— Вот и приготовь такое повеление. Дескать, быть тому Мишке Урватову дьячком при самарских стрельцах с положенным от казны жалованьем. Что там еще?

— Челобитная от самарского конного стрельца Степки Федорова сына Салтанова об определении его толмачом в приказную избу. Без толмача докука иной раз выходит, когда иноземные тезики к Самаре приходят степью альбо по Волге.

— Изрядно ли по-ихнему разумеет? И кто справлял сию должность прежде? — поинтересовался Иван Назарович. О том, чтобы под рукой были сноровистые и смекалистые людишки, он заботился всегда. С такими и себе бережливее выходит от нечаянных порух.

— Прежде бывший при воеводе толмач из стрельцов Максимка Яковлев в конце июня сего года отдан толмачом в посольство Пазухиным, кои пошли в Бухару, Балх и в Хиву. Максимка Яковлев по своей прежней бытности в индийском плену весьма толковый был толмач. Но и Степка Салтанов горазд будет в сей должности, — добавил дьяк Брылев, ибо помнил, как одарил его проситель доброй шкуркой бобра, подавая сию челобитную.

— Быть по сему. Кто там еще в бумаге?

— Протопоп самарской соборной церкви Пресвятой и Живоначальной Троицы Григорий просит вашу милость о выдаче ему денежного и хлебного жалованья против прежних протопопов, — пояснил Яков и с уважением положил челобитную на алый бархат перед Алфимовым.

Воевода охотно подтвердил просимое — негоже обижать протопопа бескормицей! Отцу Григорию надобно денно и нощно печься о спасении мирянских душ, а не о своей брашне заботиться.

— Чти еще одну челобитную, да и будет на нынешний день, — решил Иван Назарович. — К обедне бы в собор не припоздать.

— Вдова самарского стрельца Никиты Кузнецова Паранька слезно просит о даче ей денежного и хлебного жалованья против иных таких стрелецких вдов.

Воевода на всякий случай уточнил:

— Где же сгиб ее муж и давно ли?

— Как отпиской своей известил бывшего воеводу князя Щербатова сотник Мишка Хомутов, тот Никитка Кузнецов с иными стрельцами был сорван бурей на учуге и бесследно сгинул в Хвалынском море. При вдове трое детишек горе мыкают, к тому же и на недавнем пожарище, — дьяк Брылев добавил от себя. — Жаль вдовицу, батюшка воевода, пригожа, работяща, одной и в самом деле невмоготу ей.

— Отчего же князь Щербатов не дал ей жалованья? — И воевода с интересом глянул на дьяка, который так заинтересованно нахваливал ему стрельчиху.

— Сомнение взяло князя, не сошли ли стрельцы на том струге к вору Стеньке на Яик?

— Вот-вот, дьяк! Умен был князь, умен! Да и мы не простофили! Воротятся скоро наши сотники, снимем спрос, тогда и порешим — давать ли ей жалованье. Ну, будет!

Дьяк аккуратно убрал читанные уже челобитные в отдельный ящик стола, приблизился к воеводе и шепотком, чтобы ушастые подьячие и писаря в соседней горнице не разобрали, сообщил:

— Идут уже стрельцы из Астрахани, побыв немалое время бок о бок с воровскими казаками Стеньки Разина… Страшусь я, Иван Назарыч, не нахватались бы они там воровских же мыслишек. Нет ли каких смутных дум в головах? Мой сынишка Ондрюшка в сотне Мишки Пастухова в походе. Воротится — можно поспрошать тайно…

Воевода вскинул на дьяка долгий, внимательный взгляд, крякнул в кулак, покрутил на указательном пальце клок бороды, отвел глаза на окно — караульные стрельцы, оставив крыльцо приказной избы, у колодца чешут языки с пришедшими по воду молодками.

«По глазам вижу: любит дьяк деньгу хапнуть, любит… Но смекалист брылястый Яшка, смекалист… — с некоторым удовольствием и даже с радостью в душе подумал Иван Назарович. — То доброе дело, хорош будет в службе». — Встал, давая понять, что пора и роздых себе взять от дел.

— И я о том же, дьяк, помыслил, когда вспомнил про Астрахань и про наших тамо стрельцов, — и опасливо добавил: — Надобно к тем стрелецким командирам особливо надежные уши приставить!

— Тяк-тя-ак! — с улыбкой прошептал дьяк и от удовольствия сухими ладонями потер. — Есть такие уши у меня, есть…

— А коль будут какие смутные доносы о ворах, то и будем выдергивать крамольников к пытке и сыску, чтоб извести заводчиков всякой смуты… Ну, а теперь идем в собор, вона, заблаговестили уже к обедне.

Руки Анницы покраснели быстро — вода в реке Самаре была еще довольно холодной. После каждой прополосканной рубашки Анница сжимала пальцы в кулачки, подносила к губам и отчаянно дула на них теплым дыханием. Чуть пообок с помостом, на котором она полоскала в щелоке отстиранное белье, молодой и красивый стрелец с лодки, носом приткнутой к берегу, удочкой ловил рыбу. Из деревянного ведра у его ног то и дело брызгами выплескивалась вода — там тревожились за свою участь пойманные рыбы. И всякий раз, когда Анница отдыхивала красные, застывшие до ломоты пальцы, стрелец поворачивал к ней свежее, с короткими усиками лицо, ласково и сострадательно улыбался, но молвить утешительное словечко не осмеливался…