Чтение онлайн

Шуйский сразу взялся за дело, хорошо понимая, что царь с войском вскоре уйдет, а ему придется держать оборону от не желавших жить миром литовцев.

Проезжая по разоренным улицам Полоцка, боярин вдруг услышал знакомый голос. Это тот самый мужик, что показал ямы с припасами, снова спорил с кем-то. Обернувшись, Шуйский увидел давешнего знакомца уже в богатой шубе, но в лаптях, ожесточенно ругавшегося со стрельцом. Видно, тому глянулась шуба, пытался отобрать ее у владельца.

– Эй! – окликнул спорщиков боярин. Стрелец только глянул, но рук от шубы не отнял, так и тянул ее с мужика, а тот вдруг расхохотался в полный голос, показывая свои щербины:

– Ай, боярин, снова мы с тобой встретились!

– Откуда у тебя соболья шуба?

– А, – протянул с укором мужик, – и ты о том же спрашиваешь. – И вдруг поинтересовался: – Нравится? Тебе отдам. Ему нет, а тебе отдам.

Шуйский расхохотался:

– К чему мне шуба? У меня есть, и не одна. А тебе она к чему?

Тот вздохнул:

– И мне ни к чему. Да только отдавать жалко вот этому…

Воин почти обиделся на такой разговор, он уже понял, что воеводе откуда-то знаком оборванец, и готов был отступиться. Шуйский махнул давешнему знакомому, чтобы подошел ближе.

Тот, оставив шубу, подступил. Стоял, взявшись за поводья боярской лошади, глядя на того снизу вверх, все так же щуря глаза и улыбаясь во весь свой щербатый рот. Воины возле воеводы успокоились, но все равно смотрели настороженно. Шуйский заметил, что сапог, в которые полочанина обули в лагере, нет, на ногах снова плохонькие лапти с онучами, которые не выдержат и двух дней. На плечах тулупчик.

– А где ж одежка и обувь?

Мужик вздохнул:

– Отдал. Не один я в обносках, боярин. Есть те, кому более меня надо было.

– Ты кто? Тебя как звать-то?

– Ерема я. А кто? – Мужик пожал плечами. – Человек, все мы человецы.

– Чем занимаешься, что умеешь?

– А все! – весело объявил тот. – Хоть ковать, хоть песни петь, хоть лапти плести…

– Ну, песни это все умеют, а вот если коваль, то работу найду…

Ерема, пробурчав: «Работу я и без тебя найду…», пожал плечами:

– Да к чему я тебе, боярин?

– Мне дельные люди всегда нужны. Меня государь здесь воеводой оставляет. Нужно помочь жизнь наладить. Многих знаешь в городе русских?

Мужик нахмурился:

– Жизнь, говоришь? Да где она у русских здесь жизнь-то? Литовцы в городе живут, а наш посад спалили. Стоит ли заново поднимать?

Шуйский помотал головой:

– Государь Иван Васильевич повелел теперь, наоборот, русским в городе жить, а литовцам в посаде. Или вовсе идти куда…

Некоторое время Ерема недоверчиво смотрел на Шуйского, потом осторожно поинтересовался:

– А верно говорят, боярин, что государь московский иудеев-ростовщиков повелел в Двине топить?

– Было такое.

– Ага, – почему-то согласился мужик. Потом невесело вздохнул: – Только сдается мне, что недолго Полоцк так простоит, снова набегут отовсюду… Не, нам лучше ближе к Москве подаваться надо. Либо в Новгород.

– Почему в Новгород? – почти обиделся Шуйский, уже почувствовавший Полоцк своим городом.

– Там воли больше, – показал свои щербины Еремей и, махнув рукой, отошел. – Прощевай, боярин! Будь здоров!

Шуйский поехал своей дорогой, а Ерема ушел своей. Шуба осталась в руках недоумевавшего от такой беседы стрельца. Тот чуть повертел ее, но решил все же не бросать, накинул на одно плечо и потопал добывать еще добро. В разоренном городе это было несложно.

В Москву возвращались не спеша, похоже, что государь не слишком торопился домой, к тому же весенняя распутица, превратившая дороги в единое непролазное болото, мешала продвигаться быстро.

В царский шатер заглянул Данила Романович Юрьев, его физиономия расплывалась от улыбки:

– Государь, к тебе добрый вестник. Прикажешь пустить?

Иван поднял голову от книги, хмуро глянул: и чему радуется, если на дворе слякоть и после вчерашнего пира гудит голова? Все еще сияющий Юрьев добавил:

– Траханиотов приехал от царицы…

У царя сузились глаза, отбросил книгу в сторону:

– Зови!

Появление Траханиотова могло означать только одно – царица родила сына! Иначе не торопился бы гонец принести весть. Так и было. Василий сообщил о рождении Марией сына, названного тоже Василием.

Теперь Ивану Васильевичу не помешала ни слякоть, ни грязь под копытами коня. Он летел в Москву, казалось, на крыльях. Царя обуревала гордость: Господь благословил этот брак, из-за которого столько недовольных в Москве и на Руси! Рождение сына добрый знак!

Но все было не так-то просто, сын не прожил двух месяцев, заболел и умер. Государыня, не доверявшая свое дитя русским мамкам и нянькам, оказалась неспособна сама углядеть за маленьким царевичем, просмотрела первые признаки болезни и попросту угробила маленького Василия!

Иван Васильевич скрипел зубами:

– Заносчивая дура! Своего ума мало, так другим доверяла бы!

Он был очень зол на жену, точно предчувствуя незавидную судьбу своих старших сыновей. Кто знает, как повернула бы история России, останься в живых этот мальчик?

Смерть сына основательно подпортила Ивану Васильевичу весну того года, а ведь вернулся из полоцкого похода довольным собой и жизнью! Бояре роптали: возгордился государь, мол, его это победа, точно остальные вслед за ним на прогулку ездили… А еще были недовольны засильем новых царских родственников да казанцев, перешедших на службу московскому государю. Обидным казалось родовитым боярам, что не они в чести, обидно было и воеводам за то, что под казанцев, хотя и крещеных, встали. Росло недовольство государем и его часто бездумным привечанием людей из своей прихоти.

– Кто главный воевода и умней всех? Известно – Михаил Черкасский! – ворчали знатные бояре на царского шурина. Было отчего. Мишка, который недавно бегал едва не на посылках, после женитьбы Ивана Васильевича на его сестре Марии внезапно оказался одним из доверенных лиц государя. Ладно бы толков был, а то ведь кроме охраны царя ни в чем не смыслит! Точно пес цепной – качали головой заслуженные воеводы. Сильно доставалось москвичам от Темрюкова сына, в народе даже прозвали Кострюком-Момстрюком, детей им пугали… Было отчего, жесток слишком, зверь, а не человек!