Чтение онлайн

– Дядя Костя послал, – уважительно сплюнул Шнырь, кося вправо и влево.

Семен оглянулся.

Несколько голых электрических лампочек, подвешенных высоко над головами, ярко освещали металлические стены твиндека и ступеньки железных лестниц упирающихся в задраенные наглухо люки.

Издалека, из-под единственного незадраенного иллюминатора кто-то дружелюбно помахал рукой.

И там же раздался мерзкий смешок.

– Слышь, Маша, – уважительно сказал Шнырь. – Ты кушай. Ты в теле должен оставаться. Ты с уважением к себе отнесись. Дядя Костя полненьких любит.

Зэки с ужасом отшатнулись от Семена.

Даже Джабраил отшатнулся.

А Семен соображал.

Значит, он так соображал: перешибить Шныря, как соплю, не трудно. Правда, Шнырь он и есть шнырь. Он мелочь, он ничто, он пустой звук, нет такого на свете. Ему поддать под зад, он с визгом покатится по рубчатому железному полу прямо до Нарыма.

Семен и поддал ему.

Увидев завывшего, покатившегося по рубчатому железному полу Шныря, толпа зэков панически отхлынула еще глубже – в переполненную людьми темную часть твиндека.

– Теперь кранты нам… – печально покачал головой ученый горец. – А я, Семен, даже не все рассказал тебе…

– Это почему кранты?

– Ну, не сейчас, так ночью зарежут…

– А мы с тобой дежурить будем по очереди.

– Нас только двое, мы не потянем, – покачал Джабраил седой головой. – А их посмотри сколько!.. И ножи у них обязательно… – И тут же зашептал: – Отвернись, не смотри в их сторону… Видишь, сердятся…

– Почему Шнырь Машей меня назвал?

– Это не он. Это дядя Костя. Он в законе, я слышал. Нравится ему имя Маша, он в бане видел тебя… – И объяснил, поморгав смутившимися глазами: – Баба на спине у тебя красивая…

– Ну и что?

Джабраил горько усмехнулся:

– А этого достаточно… Дяде Косте все равно с кем спать… Накинут сверху одеяло, в темноте не видно, ты это или египтянка… Все равно как бы с Машей… А потом зарежут тебя… Правда, – покачал головой Джабраил, – все равно первым меня зарежут…

– Почему тебя?

– Так ты же Маша…

Семен рванул на себя Джабраила.

Застиранная рубашка на ученом горце лопнула. Красными, будто отмороженными руками он испуганно прикрыл седую голову, но удара не последовало.

– Да ладно, ты не сердись, – зашептал Джабраил, поняв, что бить его не будут. – Я правду говорю. Нам теперь хана, мы дядю Костю обидели. Охрана вмешиваться не станет, им наплевать. И эти… – кивнул он на толпу испуганных зэков, – нам ничем не помогут… Но баба у тебя на спине ладная, конечно, – не выдержав, повторил он. – Сам знаешь…

Семен затравленно огляделся.

Б пронзительном свете лампочек копошилась серая, как тьма, толпа.

Добрую треть твиндека занимали урки, на остальном пространстве теснились зэки, как в муравейнике, кое-где даже по двое на одних шконках. Никто не знал, почему они здесь. Испуганные люди чесались, зевали, с шипом портили воздух, изрыгали проклятия.

Им было тесно.

А вот урки расположились свободно.

Насытившись, они свободно, как свободные люди, возлегли на свободных шконках под открытым иллюминатором. Закурчавились над ними ленивые облачка махорочного дыма. Несчастный Шнырь, жалостливо подползший к ногам дяди Кости, тихонечко подвывал, но никто не обращал на него внимания. Неизвестно, о чем там урки переговаривались. «Гудок мешаный…» – донеслось презрительное до Семена. Но, судя по всему, дядя Костя не торопился с решением.

Да и не будет он торопиться, дошло до Семена. До устья Оби, а тем более Енисея пароход будет двигаться месяца два. Чтобы заполучить Машу, причем так, чтобы Маша пришла в руки сама, добровольно, дядя Костя не пожалеет ни сала, ни времени. Посадить на нож – дело нехитрое. Это Джабраила дядя Костя действительно в любой момент может посадить на нож, а Машу не тронет. Нравится ему Маша. А Джабраила запросто посадит на нож. Это – да. В этом смысл есть. Дескать, пусть поскучает бедная Маша одна, дядя Костя не будет ее торопить. Он подождет. Он взаимную сладость любит.

Скотина, выругался Семен, вспомнив Дэдо.

И себя выругал: испугался одноногой сучки, браток, пожалел извращенца. «Это моя женщина!.. Хочу, чтобы всегда была при мне!..»

Вот и добился.

Всегда при мне…

Через нее ты Машей станешь, Семен.

Он еще раз внимательно оглядел испуганно жавшуюся к стенам толпу зэков.

Кто-то был в телогрейке, кто-то в плаще, кто-то в отрепьях былого выходного костюма, а кто-то просто в потрепанной шинели.

Почему нет? Трюмный твиндек не театр.

Жались к железным стенам сломанные железными следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей и шахтовладельцы, героические командиры Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, философы, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, просто умные люди и просто тупицы, бывшие монахи и колчаковцы, кустари-одиночки, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Совсем недавно они прятались где могли, как черви, старались жить незаметной, неинтересной жизнью, шустрили на кирпичных заводах, а теперь их высыпали, как грязный песок, в трюмный твиндек неизвестного парохода.

И правильно, подумал Семен.

Без них страна чище. Это справедливо.

– Джабраил, ты это… Ты успокойся, – сказал он ученому горцу. – Нас, браток, не возьмешь так просто. И вообще учти, ни сегодня, ни завтра нас с тобой не зарежут.

– Почему?

– Потому что этот хмырь, – кивнул Семен в сторону отдыхающих урок (он имел в виду дядю Костю), – хочет поиметь меня живым.

– Это он правильно, – кивнул Джабраил. – Я сам так подумал. Но ты ведь легче согласишься, если меня не будет рядом, да?

– Вот и оставайся рядом, браток.

Джабраил кивнул.

Из Мурманска (если это был Мурманск) пароход вышел в середине августа. Точнее никто сказать не мог, но со дня выхода в твиндеке появился наконец свой календарь: черенком короткой металлической ложки Джабраил выцарапывал на переборке черточки. Течение дней зэки определяли по обедам, опускаемым сверху в ведрах.

Пароход раскачивался, скрипел, жалобно подрагивали переборки от работающих машин. Б твиндеке действительно стало душно, почти все зэки сидели по пояс голые.