Чтение онлайн

– Прости меня, сынок. Просто нас хорошо приучили называть его так. А твой отец: Видишь ли, он был родом не из Закатных Земель.

Его, голубоглазого и русоволосого великана, в числе прочих пленных доставили в Империю Хейда после очередного набега на границы Арьяварты. Повелитель вампиров приказывал регулярно устраивать такие рейды - для ослабления приграничных твердынь владык Русколани, для устрашения - и, прежде всего, для того, чтобы завладеть рабами из числа этого непонятного Хейду народа. Не смирившись со своим поражением на землях рода Ариева или, как еще называли это племя, народа Рос, завоеватель принял решение любой ценой сломить волю к свободе и борьбе в сердцах тех, кто оказался в его власти. Поняв, как это можно сделать, он мог снова решиться на поход против властителя Русколани. Пленных поодиночке расселили по Закатным Землям, запретили разговаривать на родном языке, почитать родных Богов и предупредили, что в случае побега или серьезного проступка одного казнят всех остальных. Виллены тоже не должны были показывать, что новые поселенцы хоть чем-то отличаютс от них, а уж тем более - рассуждать о воле Хейда. Наместникам и жречеству было приказано контролировать ариев строже и внимательнее, чем всех остальных, но и награды их ожидали более щедрые. Куда больше путей было открыто перед пленниками, чем перед простыми вилленами - нужно было лишь во всем покориться воле Хейда. Время от времени к повелителю вампиров приводили одного из ариев, и властелин Заката совершал древний ритуал, пытаясь сделать из человека существо своей расы. Но ничего не удавалось - даже самые покорные и исполнительные из пленников не восставали из мертвых. А значит, в них оставалась частица той силы, которая едва не сломала хребет черному воинству под Смолоградом.

Мать Светозара с первого взгляда полюбила молчаливого, говорящего на несколько ином языке Мирослава. Со временем и он ответил ей тем же, и родители девушки не противились такому повороту событий - чужеземец был великолепным охотником и следопытом, в совершенстве владевшим луком. Все было хорошо в их семейной жизни, кроме одного - не было детей. Как поучал вилленов жрец - потому, что Небесный Господин не желает продолжения рода язычника, в глубине души не отвергшего своих нечестивых богов. И в самом деле - Мирослав никогда не отказывался совершать обряды новой для себя веры, но когда он поднимался с колен после молитвы, в его взгляде сквозила невыносимая тоска, обращенная к Солнцу. Однако он повиновался воле Хейда, и никому, даже жене, не рассказывал о своем прошлом в бескрайних пределах Арьяварты.

Но, как бы то ни было, а однажды Небеса смилостивились, и Мирослав узнал, что жена носит под сердцем ребенка. Его радости не было предела, и не знал сын Рода Ариева, что ждет его вскорости.

В тот ветреный и дождливый день он возвращался с охоты, неся на плече мешок. Путь Мирослава пролегал мимо не на шутку разбушевавшейся реки. И все же, услышав детские крики, поспешил к берегу. С крутого обрыва соскользнула тайно убежавшая к реке семилетняя девчушка. Она каким-то образом еще держалась на бурлящей поверхности, но первая же волна, которая накроет ее, должна была стать и последней. Тогда Мирослав бросил мешок, лук - да и прыгнул в воду. Схватив девчонку, он поднял ее так, что она ухватилась за ветки кустов над обрывом. И вроде бы сам должен был выбираться: Но обернувшаяся девчонка, которая потом и рассказала эту историю, увидела, как две волны неожиданно сшиблись, увлекая ее спасителя в чудовищный водоворот. А через три месяца родился Светозар.

Лужич некоторое время молчал. Затем спросил у матери:

– Почему же ты рассказываешь мне об этом только сегодня, спустя столько лет?

– Потому, что наместник Хейда страшно гневался, а затем запретил и вовсе вспоминать про Мирослава. Он сказал, что ослушников сварит в котле живьем...

Светозар снова не нашел, что сказать. Перед его глазами стоял бесстрашный и могучий герой, подобный Хиргарду, который без колебания пожертвовал собою ради чужого ребенка. Уж не в этом ли разгадка несокрушимого величия той Державы на Восходе?

Даже хорошо знавшие Вальгаста люди чаще всего искренне полагали, что бродяга-менестрель совершенно не знает, что такое печаль. Вот он опять сидит в кругу воинов и рассказывает:

– Жил один мужик. Жил себе и жил, да только однажды обеднел. Ну с кем не бывает? Мужик туда, мужик сюда - не знает, что делать. Ну и взял - да и занял в долг у черта.

– Где ж он его разыскал-то?
– подал голос один из слушателей.

– Где-где, - проворчал недовольный тем, что его перебивают, Вальгаст, - Ты, брат, напейся до поросячьего визга, так и не только черта увидишь!

Подождав, когда стихнет смех, менестрель продолжал:

– Ну и, стало быть, пришел черт за долгом. А мужик ему говорит: "Мол, нету сейчас - завтра приди." И так - всю неделю. А потом несколько дней не появлялся. Ну и решил мужик от черта отвязаться. Пришел тот опять, смотрит - а на воротах у мужика береста, а на бересте той - "Вчера приди!". Черт и говорит сам себе: "Вот, надо было вчера придти - мужик бы деньги и отдал, а теперь не отдаст, да я и сам виноват!" И перестал ходить к мужику.

Опять слушатели рассмеялись. А потом кто-то крикнул:

– Вальгаст! Хорошо ты рассказываешь, а ведь поешь еще лучше! Давай-ка, повесели нас чем-нибудь.

Менестрель подумал и улыбнулся:

– Ладно, я недавно сочинил кое-что. Не знаю, повеселит ли вас...

– Ты пой знай!
– закричали со всех сторон - Мы у тебя все песни любим!

Тогда Вальгаст тронул струны и сказал:

– Слушайте.

Лучик света в моей непроглядной и мрачной судьбе,

Моя тайная спутница, мой оберег от ненастья

Каждый грех - это миг, когда я забывал о тебе,

А достойный поступок - подарок грядущему счастью.

Я искал и ищу тебя в тысячах лиц на пути,

И ошибок не счесть, и раскаянью нету предела.

Только помню я день на лесных берегах у реки,

Когда в летнем просторе ты песни мне тихие пела.

Кто ты? Сон ли мой детский? Мечта?

Мне ответа не даст ни рассвет, ни печаль и не память.

Если я и увижу однажды тебя, то когда?

А забыть эту боль в своем сердце себя не заставить.

Я с тобою всегда, в то же время - в бескрайней дали,

Я молился б тебе, если только бы знал твое имя.

Моя милая девочка, мой вечный светоч любви,

Моя память и боль, моя вера, моя берегиня...

У костра воцарилось молчание. У каждого ведь была та, которой можно было, обладая поэтическим даром, посветить подобные слова! Примолкли молодые ополченцы, еще не ведавшие женской ласки, мечтавшие со славою вернуться из похода к знакомым с детства девчонкам. Задумались почтенные отцы семейств, ушедшие защищать свой дом - они вспомнили о том, какими стройными и смешливыми были в далекой молодости жены, ждущие их с победой. И сурово опустили подбородки на рукояти мечей, упертых в землю, витязи, еще с Хиргардом рубившиеся не в одной сече. Что вспоминали они? Только ли засады, погони, поединки, пиры да бесконечные скитания по Закатным Землям? Или им от прошлого осталось нечто большее, нежели скорбный цинизм и боль старых ран? Может быть, за всеми женщинами, бывшими для них забавой на одну ночь, вставал светлый облик Той, любовь к которой хранила воинов в самых страшных битвах?..

А Вальгаст слукавил. Нет, может быть, именно эту-то песню и сложил он несколько дней назад, но и она, и все прочие песни о любви родились в его сердце в тот далекий миг, когда бродяга-менестрель встретился с истинным Чудом.

Ему было лет семнадцать, когда однажды вечером он брел себе по лесу, очередной раз скрываясь от разъездов конницы местного графа. Что-что, а возмущать спокойствие Вальгаст всегда умел и любил! Долго еще виллены будут с суеверным ужасом вспоминать, например, его ответ жрецу Небесного Господина, который поучал толпу: мол, прежде всего следует любить Творца и избранного им непобедимого Хейда. Менестрель невинным голосом прокомментировал:

– Да я бы их хоть каждую ночь любил:

Разумеется, пришлось убегать, причем очень быстро. И теперь Вальгаст буквально валился с ног. Услышав журчание воды, он просто не смог удержаться, чтобы не подойти и не утолить жажду.

Действительно, через десяток шагов менестрель обнаружил ручей. Он встал на колени, зачерпнул опустевшей флягой воды, сделал несколько глотков, снова наполнил флягу, повесил ее на пояс и омыл потное лицо. Стало значительно легче, и Вальгаст оглянулся по сторонам, прислушиваясь к звукам Леса. Неожиданно для себя он обнаружил, что совсем недалеко течение ручейка перекрыто упавшим в него большим черным камнем. Прежнее русло, находившееся за преградой, уже зацвело болотной зеленью, над которой вились мелкие мошки. "Безобразие!" - решил Вальгаст и попытался вытащить камень из воды, однако тот упорно не поддавался. Тогда менестрель рассердился, ухватил его обеими руками, поднатужился - и, потеряв равновесие, сел на траву. Камень был в его руках. Вальгаст выпустил его, начал подниматься - и замер, услышав за спиною мелодичный женский голос: