Чтение онлайн

Говорят, что человека вдохновляют на подвиг Боги. Может быть, и так. Но какой Бог или дух может внушить человеку готовность к этому подвигу? Это зависит лишь от самого человека - и не имеет значения, молод он или стар.

Вальгасту плеснули в лицо холодной водой. Он начал приходить в себя, и тут его куда-то потащили через бесконечные темные переходы, не давая даже времени оглядеться по сторонам идли посмотреть под ноги. Должно быть, он снова в плену:

Наконец менестреля привели к массивным, окованным металлом дверям, распахнули створки и втолкнули его внутрь. От дымного чада факелов Вальгаст закашлялся, но подавил тошноту, подкатившую к горлу, и окинул взглядом место, в котором оказался.

Это был большой зал без колонн и даже без окон. На его стенах через равные промежутки были развешены факелы, вставленные в металлические кольца. А впереди... Да, Вальгаст сразу понял, кто именно восседал на простом, но массивном троне, окруженный личной стражей и доверенными графами! Потому что ни у кого более не могло быть такого насмешливо - безразличного взгляда, которым он, опираясь на меч, пронизывал до самых потаенных уголков души. Менестрель не собирался ни вырываться, ни делать что-либо еще, ведь бросься он на повелителя вампиров, и десятки клинков, десятки стрел поразят его в первый же миг. И Вальгаст просто смотрел прямо в змеиные, мудрые и немигающие, глаза завоевателя, не отводя взора. Все, кто был в зале, хранили молчание.

И менестрель с удивлением ощутил, как страх в его сердце постепенно сходит на нет. Он кашлянул и сказал:

– Не думал я, что мне суждено увидеть твой тронный зал, Хейд...

Губы завоевателя искривились в усмешке:

– Да, ты в замке Аверон. И что ты скажешь о нем его хозяину?

Вальгаст на миг задумался, а затем ответил так, как только и мог ответить насмешник, бродяга и ниспровергатель прогнивших авторитетов:

– Должно быть, он такой же большой, как твоя жадность, Хейд... и такой же темный, как твоя совесть!

Один из стражников, сопровождавших Вальгаста, размахнулся для удара, но повелитель вампиров запрещающе поднял ладонь:

– Нет! Отпустите его.

Стальная хватка разжалась, и менестрель едва не упал - так ослабили его раны. Хейд же продолжал:

– Конечно, что еще мог сказать рифмоплет, чьи бредни достигли даже моего слуха. Должно быть, ты предпочел бы попасть в плен к какому-нибудь варварскому вождю, который бы сварил тебя в котле? Или к райксу, который посадил бы тебя в подземелье на цепь и заставил бы жрать крыс? Там бы ты не так говорил...

А Вальгаст к тому времени окончательно стал самим собой:

– Видишь ли, Хейд, я предпочел бы совсем не попадать в плен. Но уж лучше, как ты сказал - "жрать крыс", чем самому стать твоим завтраком. Одна надежда - может быть, ты мною отравишься?

– Ты слишком самоуверен, рифмоплет. И я знаю, почему - тебе нечего терять, у тебя нет ни дома, ни семьи. Такие, как ты, только и способны, что вечно бунтовать.

– У меня нет ничего? Хейд, ты зря это сказал!

– О, я знаю, что ты скажешь - у тебя есть твой народ, твоя "Родина":

– И это - тоже. А еще есть солнечный свет, и мои песни, и... но ты этого никогда не поймешь.

– Солнечный свет такой же "твой", как и чей угодно еще. А песни - что ж, может быть, я тоже хочу их послушать?

Кто-то в черном плаще сунул в руки менестрелю великолепную арфу. Вальгаст тронул, полуприкрыв глаза, струны - и сказал:

– Хорошо, Хейд. Жаль, что это не моя старая, но звонкая спутница - но я спою для тебя.

Он еще раз прикоснулся к струнам. Родился негромкий звук, шелестом рассеявшийся в темноте, среди военачальников и графов Хейда. Вальгаст больше не смотрел ни на них, ни на самого повелителя вампиров - он поднял лицо вверх, и его глаза незряче устремились туда, где за толщей каменных блоков - он чувствовал это!
– сияло Солнце. Губы менестреля что-то прошептали, и он запел. Негромко, сдержанно, без особого надрыва: Но все громче и громче:

Ты пой, струна, ты плачь, струна,

В огне родная сторона,

И дом, и сад разорены,

И песни птичьи не слышны.

Ты пой, струна, зови, струна -

Ведь Родина у нас одна,

И пусть проклятье поразит,

Того, кто в битве побежит!

Восстанем, братья! Кровь за кровь!

Мечи пусть укрепит Любовь,

И Ненависть пусть закалит

Того, кто ворогов разит!

Пуст торжествует вражий царь!

Мы помним - говорили встарь:

"Раб - мертв при жизни, а герой

и после гибели живой!"

Запомни, враг! Придет наш час,

Ничто не остановит нас,

Мечи тьму ночи разорвут,

И вражьи стяги упадут!

Запомни, черный царь - тиран,

В сердцах посеявший обман -

Во прахе будешь ты лежать,

И ворон будет труп терзать!

Звени, струна, зови, струна -

Идет Священная Война!

Вставай с колен, свой меч бери -

Врага с земли своей гони!

Вальгаст замолчал. Его глаза вновь встретились с глазами Хейда, и менестрелю показалось, что что-то изменилось во взоре завоевателя. Однако голос повелителя вампиров звучал так же насмешливо, как и прежде:

– Теперь я понимаю, почему тобою так восхищались взбунтовавшиеся рабы. Поистине, поэт может придать благородный облик чему угодно! Но здесь, среди истинных господ, подобным песням нет места.

Вальгаст еще более внимательно пригляделся к всемогущему собеседнику - и ответил:

– Однако ты сам приказал мне петь. А значит, по чему-то человеческому ты все-таки тоскуешь...

Неожиданно Хейд поднялся с трона, стремительно подошел к Вальгасту и схватил его с нечеловеческой силой за волосы, заставив отклониться назад и зажмуриться от боли. Блеснул клинок повелителя вампиров - и обезглавленное тело рухнуло на пол, заливая все вокруг кровью. Хейд же воздел над собою голову менестреля, по-прежнему крепко вцепившись в волосы и крикнул, наводя трепет на стоявших по сторонам вампиров:

– Ну?! Где твои братья, которых ты призывал взяться за мечи? Где твои песни, твое Солнце? Что, ты и сейчас будешь предрекать мне падение и гибель? Твой Светозар и его разбойники уже почти уничтожены, и так же я раздавлю любого, кто посмеет ломать созданный мною порядок! Ну, так обречен ли я? Погибну ли? Что ты теперь скажешь?

И вдруг отрубленная голова распахнула веки, страшным, ослепительным взглядом небесно-голубых глаз пронизав Хейда. Завоеватель выронил ее, но тут же со злостью пнул сапогом и обернулся к рядам своих графов:

– Уберите тело этого ублюдка!

Яростные порывы ветра, снег, усталость, голод, боль незаживающих ран и холод, страшный, непрекращающийся, вечный холод серо-ледяных гор - все эти бичи обрушились на отступавшую армию Светозара, царя венетам.

Хлопья снега лезли в глаза, в нос, набивались за шиворот. Затем они таяли, причиняя дополнительные холод и неудобство, особенно попадая на раны. Катастрофически не хватало теплой одежды - много ткани было пущено на повязки, а теплыми плащами укрывали раненых и обессилевших, которых несли буквально на себе. Лошадей царь также приказал беречь, хотя заготовленный на равнинах корм для них стремительно иссякал. Впрочем, лошади были жизненно необходимы - они тащили повозки, в которых сидели совсем уж ослабевшие воины, жены и дети.