Чтение онлайн

Павел, по мнению г. Панчулидзева и других военных историков, ясно видел зло и безошибочно находил средства к его уничтожению. Он именно завёл инспекторов. Система, им проводимая, была взята им с Запада и там в своё время считалась образцовой. Значит, за её недостатки Павел не ответствен. Во всяком случае, эта система в основах сохранялась и в два последующие царствования. Что касается жестоких телесных наказаний и «экзерцирмейстерства», то «гонение сквозь строй» при императоре Павле не только было урегулировано уставом, но было несравненно менее жестоко, нежели в последующие времена. «Экзерцирмейстерами» при Александре I и Николае I были старые павловские «гатчинцы» Аракчеев и Клейнмихель (при Николае). Но Ланжерон, столь беспощадно отзывавшийся о царствовании Павла I, свидетельствует, что и при Румянцеве «строгость русских полковых командиров и офицеров была доведена до самой ужасной степени жестокости, в особенности в полках мастеров, желавших сделать танцоров или вольтижёров из бедных крестьян, которых приводили к ним в качестве рекрут». Отзыв графа Ланжерона о гвардии в последние годы царствования Екатерины таков: гвардия — «позор и бич русской армии». Что касается кавалерии вообще, то граф Ланжерон характеризует её так: «кавалерия отвратительна», «лошадей дурно кормят», «русские кавалеристы едва умеют держаться в седле», «старые и изнурённые лошади не имеют ни ног, ни зубов», «русские кавалеристы никогда не упражняются в сабельных приёмах и едва умеют владеть саблею», «все лошади без исключения дурно взнузданы». «Наконец я полагаю, — удостоверяет граф Ланжерон, — что в России достаточно быть кавалерийским офицером, чтобы не уметь ездить верхом. Я знал лишь четырёх полковых командиров, умевших ездить верхом на лошадях». Конечно, можно возразить на эти указания недостатков екатерининской армии, что и при них она побеждала. Да, но не вследствие же этих недостатков побеждала. Устранение недостатков и хотя бы обучение кавалеристов верховой езде, кажется, не может вредить делу? Но помимо несовершенства военной техники, по армии чинились вопиющие злоупотребления и кражи. «Всем известно, — рассказывает А. Т. Болотов, — что во время обладавшего всем князя Потёмкина за несколько лет был у нас один рекрутский набор с жёнами рекрутскими и что весь он был как им, так креатурами и любимцами его разворован». Павел, едва вступил на престол, об этом вспомнил и кому следовало напомнил. Итак, разворовали целый рекрутский набор с жёнами! И вообще, рекрут разворовывали и обращали в собственность — в своих крепостных. По словам Безбородко, «растасканных» разными способами из полков людей было в 1795 году до 50 000 при 400 000 армии (Панчулидзев, II, с. 214). Вопиющие злоупотребления по гвардии и борьбу с ними Павла живописует Болотов.

Перемена формы имела дурную сторону. Павел ввёл опять пудру, пукли и штиблеты. Пудра и пукли вызывали головную боль. Штиблеты — «гной ногам», по выражению Суворова. Но надо отметить и положительную сторону реформы — она прекращала роскошь гвардейских офицеров. При Екатерине гвардейский офицер должен был иметь шесть или четверик лошадей, новомодную карету, много мундиров, из которых каждый стоил не менее 120 руб, — приняв ценность денег тогда, — огромная сумма; несколько модных фраков, множество жилетов, шёлковых чулок, башмаков, шляп и проч.; много слуг, егеря или гусара, облитого золотом и серебром; роскошь вела к неоплатным долгам и разорению. Павел начал борьбу с этой роскошью. Введённый им мундир не стоил более 22 рублей. Шубы и дорогие муфты он совсем запретил носить. Представьте себе в наше время офицера с муфтой! Но под камзолы Павел предлагал надевать фуфайки, а камзолы подбивать мехом и крыть стамедом; кроме того, мундиры были широкие и застёгивались сверху по пояс, «а не по-прежнему разнополые и петиметрские». Мундирами Павла все возмущались. Александр обрезал полы мундиров по пояс, зато воротники поднял под самые уши, и все не знали, как похвалить явно неудобный наряд!..

«Монархиня у нас была милостивая и к дворянству благорасположенная, — говорит Болотов, — а господа гвардейские подполковники и майоры делали, что хотели; но не только они, но даже самые гвардейские секретари были превеликие люди и жаловали кого хотели за деньги. Словом, гвардейская служба составляла сущую кукольную комедию. В таковом-то положении застал гвардию государь... он прежде всего начал... пробуждением всех гвардейцев из прежнего их дремания и сна, так и неги и лени. Все должны были совсем забыть прежний свой избалованный совсем образ жизни, но приучить себя вставать очень рано, быть до света ещё в мундирах... наравне с солдатами быть ежедневно в строю» (Любопытные деяния и анекдоты. М., 1875, с. 65). Известно, что при Екатерине не столько служили, сколько «записывались» в службу. Унтер-офицеров и сержантов «набилось в гвардию бесчисленное почти множество», — в одном Преображенском полку насчитывалось их до нескольких тысяч, а во всей гвардии тысяч до двадцати. Кроме дворян, начали записывать в гвардию детей купцы, секретари, подьячие, мастеровые, духовенство и т.д. «чрез деньги и разные происки»; можно было записывать не только взрослых, но и грудных младенцев, записывали и совсем ещё не родившихся и получали на них паспорта с оставленными для имени пустыми местами. Итак, были гвардии унтер-офицеры «имярек», в утробах матерей и неизвестного ещё пола!.. Из взрослых большая часть вовсе не служила, а все жили по домам и «либо мотали, вертопрашили, буянили, либо с собаками по полям только рыскали», однако «чрез происки и деньги» добывали легко чины поручика и капитана; их выпускали этим чином в армию, и эти тунеядцы и недоросли перебивали у действительных служак линию и старшинство; каждое первое января целыми сотнями выходили они из гвардии; не знали в армии, куда их девать; не было волка, в котором не было бы их множество сверх комплекта И, несмотря на то, получающих жалованье Что же делает Павел Петрович? «К. числу первейших и таких деяний нового монарха, которые наделали всего более шума и движения в государстве, — говорит Болотов, — принадлежало и созывайте его всех отлучных гвардейцев. Слух о сём повелении распространился как электрический удар, в единый почти миг, по всему государству. Не было ни единой губернии, ни единого уезда, и не единого края или угла в государстве, где б не было таковых отлучных и находящихся в отпусках. Многие, живучи многие годы на свободе в деревнях, даже поженились и нажили уже детей себе и сих также имели уже в гвардию записанных и в чинах унтер-офицеров, хотя и сами ещё не несли никакой службы... Были примеры, что иные по спискам полковым были 16 или 18-летними, а им и десяти лет ещё не было... Словом, везде и везде слышны были одни только сетования... Все большие дороги усеяны были кибитками скачущих гвардейцев и матерей, везущих на службу и на смотр к государю своих малюток. Повсюду скачка и гоньба; повсюду сделалась дороговизна в наёме лошадей и повсюду неудовольствия! Сим-то образом», заключает Болотов: «наказано было наше дворянство за бессовестное и бесстыдное употребление во зло милости прежней милосердной монархини... и за обманы их непростительные».

Обращаясь к гражданской системе Павла, опять-таки видим с его стороны стремление исправить те злоупотребления, которые развились во всех ведомствах в последние годы жизни состарившейся императрицы. Постоянные рекрутские наборы, необходимые для побед и одолений, к тому же расхищаемые, истощили силы страны. Рядом возрастает задолженность страны. Скопилось огромное количество выпущенных и обесцененных ассигнаций. Расходы превышали доходы, и дефицит ежегодно возрастал. Невероятны были злоупотребления в гражданской администрации и в судах. Так, в сенате к началу царствования Павла было до 11 000 нерешённых дел в производстве, накопившихся годами. Сенаторы ничего не делали. Секретари грабили. Павел всех подтянул. «Мир живёт примером государя, — пишет современник, — в канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде в столицах свечи горели с пяти часов утра; с той же поры в вице-канцлерском доме, что был против Зимнего дворца, все люстры и все камины пылали. Сенаторы с восьми часов утра сидели за красным столом». Сановники Екатерины, причастные «крадствам», то есть почти все, подверглись немилости императора. В целом ряде указов проявилось стремление обуздать «тунеядцев-дворян» и облегчить тягости крестьян, «сих добрых и полезных членов государства». В своём новом труде о жизни и царствовании императора Павла I Е. С. Шумигорский говорит, что «масса простого народа, в несколько месяцев получившая большее облегчение в тягостной своей доле, чем за всё царствование Екатерины, и солдаты, освободившиеся от гнёта произвольной командирской власти и почувствовавшие себя на «государевой службе», с надеждой смотрели на будущее: их мало трогали «господские» и «командирские» тревоги» (с. 105). По приказанию Павла Петровича сожжено было пред Зимним дворцом ассигнаций на пять с лишним миллионов рублей, а пуды придворных серебряных сервизов переплавлены были в монету. Общее государственное оскудение отозвалось крайней дороговизной хлеба. Для понижения цен государь приказал продавать хлеб из казённых запасных магазинов. Последствием было огромное понижение цены хлеба до двух рублей за четверть. В труде своём г. Шумигорский перечисляет ряд мероприятий Павла I, показывающих кипучую деятельность его. За четыре года он успел совершить необыкновенно много, конечно, потому, что подготовил планы своих преобразований ещё в Гатчине. Его озабочивают хлебные запасные магазины и удешевление соли, сбережение лесов и предохранение построек от пожаров; при Павле начались торговые сношения с Америкой и утверждена российско-американская компания; при Павле учреждено высшее медицинское училище, преобразованное потом в военно-медицинскую академию.

Даже краткого, но беспристрастного обзора военных и гражданских преобразований императора Павла достаточно, чтобы усомниться в правдивости «откровенных писем» сановников и посланников, которым придаёт такое безапелляционное значение профессор Брикнер. Этот обзор заставляет усомниться в том, что правительственная машина и всё государство при Павле находились в «патологическом состоянии», что правительственная машина лишена была «правильных функций», все её пружины поломаны, порядок перевернут вверх дном и всё царствование Павла — «ряд ошибок и глупостей», свидетельствующих о безумии правителя. Этот обзор всякого заставит сказать, что в военном и гражданском управлении Павла, напротив, сказался его сильный и систематический ум и благородные побуждения сердца. Если в военной и гражданской системах Павла есть глубокие недочёты, то недочёты не помешали этим системам пережить Павла. Несомненно, что Россия и при Александре I и при Николае I управлялась всё ещё «по-гатчински», причём выяснились и все тёмные стороны этого управления — экзерцирмейстерство, жестокая муштра в военном; бюрократизм и излишня регламентация всех проявлений народной жизни в гражданском; но очевидное дело, что душевнобольной не мог бы дать направление русской государственной жизни на полстолетия вперёд. Наконец, если «капральский режим» Павла, по мнению профессора Брикнера, оправдывает кровавую расправу с ним, то как же он осудит преемников Павла, которые применяли тот же гатчинский «капральский режим», но с гораздо большей суровостью? Ясно, что невозможно судить эпоху, давно отжитую, с современных точек зрения. И если уж её судить, то справедливо возлагать вину на многие плечи, а не взваливать всё на одного.

В конечном выводе изучение военного и гражданского управления России при Павле заставляет признать, что этот государь имел трезвый и практический ум и способность к системе; что мероприятия его направлены были против глубоких язв и злоупотреблений и в значительной мере ему удалось исцелить от них империю, внеся больший порядок в гвардию и армию, сократив роскошь и беспутство, облегчив тягости народа, упорядочив финансы, улучшив правосудие. Несомненно, что все мероприятия Павла источником имели благороднейшие побуждения и что если он и возбуждал недовольство и ненависть, то главным образом в худших элементах гвардии и дворянства, развращённых долгим женским правлением.

Причиной переворота Беннигсен выставляет «всеобщее недовольство, охватившее всю нацию», которое должно было привести империю к «падению»; «всеобщее желание» было, чтобы «перемена царствования предупредила несчастия, угрожавшие империи». Чтобы «удержать Россию на краю пропасти», «спасти государство», пришлось согласиться на переворот, ибо «революция, вызванная всеобщим недовольством, должна была вспыхнуть не сегодня-завтра»; предстояло «предупредить несчастные последствия общей революции», «спасти нацию от пропасти». Пален тоже объясняет переворот желанием «избавить Россию, а быть может, и всю Европу от кровавой и неизбежной смуты».

Правда ли, что недовольство было всеобщим, охватило всю нацию? Правда ли, что грозила революция? Ничего подробного. В гвардии недовольство было лишь среди офицеров. «Несомненно, — говорит Беннигсен, — что император никогда не оказывал несправедливости солдату и привязал его к себе». «Достигнуть успеха, — говорит о заговоре граф Ланжерон, — можно было, только подкупив или подняв гвардию целиком, или только частью, а это было дело нелёгкое: солдаты гвардии любили Павла, первый батальон Преображенского полка в особенности был очень к нему привязан». «Лучше покойного ему не быть», — сказал солдат про Александра, убедившись в том, что Павел Петрович «крепко умер». Затем «публика, особенно же низшие классы, и в числе их старообрядцы и раскольники, пользовались всяким случаем, чтобы выразить своё сочувствие удручённой горем вдовствующей императрице. Раскольники (т.е. старообрядцы, приемлющие священство) были особенно признательны императору Павлу как своему благодетелю, даровавшему им право публично отправлять своё богослужение и разрешившему им иметь свои церкви и общины». Саблуков прибавляет, что, как выражение сочувствия, они посылали со всех концов России в большом количестве образа с надписями. Это говорит совсем о другом настроении «нации». В Москве знали и любили Павла ещё великим князем, но тоже в низших слоях. Коцебу говорит, что строгости Павла I не касались людей низшего сословия и редко касались частных лиц, не занимавших никакой должности. Но высшие классы опасались притеснять крестьян и среднее сословие; они знали, что всякому можно было писать прямо государю, и что государь читал каждое письмо.

Коцебу даже так описывает настроение народа и солдат после переворота: «Народ вспомнил быструю и скорую справедливость, которую ему оказывал император Павел; он начал страшиться высокомерия вельмож, которое должно было снова пробудиться, и почти все говорили: «Павел был наш отец».

Во всяком случае, Фонвизин свидетельствует, что «восторг изъявило, однако, одно дворянство, прочие сословия приняли эту весть довольно равнодушно».

Из совокупности этих показаний должно заключить, что недовольства «всей нации» не было и общая революция не грозила. Было недовольство в высших классах и, сравнительно, в незначительных кружках.

Кто именно был недоволен правлением Павла Петровича и что было причиной этого недовольства? Показания современников дают полную возможность на это ответить.

Гатчинские «модельные» войска Павла, в бытность его великим князем, были разделены на мелкие отряды, из которых каждый изображал какой-либо гвардейский полк. Офицерские должности были заняты людьми низкого происхождения, и по большей части — малороссами. По воцарении Павла гатчинские войска, в качестве представителей соответствующих гвардейских полков, были включены в них и размещены по их казармам. Знатоки прусского устава и дисциплины, «гатчинцы» стали инструкторами екатерининских изнеженных и распущенных гвардейцев: сто тридцать два офицера, принадлежавших к лучшим фамилиям русского дворянства, т.е. к взысканным милостью Екатерины, очутились на равной ноге с офицерами из тёмных хохлов! Вот основная причина недовольства. Гвардейские офицеры-преторианцы и совершили переворот. Но вот как их аттестует граф Ланжерон: «...Офицеров очень легко было склонить к перемене царствования, но требовалось сделать очень щекотливый, очень затруднительный выбор из числа 300 молодых ветреников и кутил, буйных, легкомысленных и несдержанных». Пален подтверждает отзыв Ланжерона в отношении офицеров Семёновского полка, бывшего в карауле 11 марта: «Это были все люди молодые, легкомысленные, неопытные, без испытанного мужества» — «ватага вертопрахов». Поведение «пьяных цареубийц» утром после преступления вполне доказывает справедливость презрительного отзыва Палена.

Преследования лихоимцев возбудили против Павла Петровича высшую бюрократию, но Саблуков высказывает сожаление, что «безусловно благородный, великодушный и честный государь «не процарствовал долее и не очистил высшую чиновную аристократию в России от некоторых её недостойных членов».

Несомненно, что в значительной степени недовольство, как в среде офицеров гвардии, так и среди высшей чиновной аристократии, объясняется противодействием Павла крайней распущенности, особенно развившейся в конце царствования состарившейся Екатерины. Павел никого не казнил. Павел Петрович сослал многих. Однако, объясняется это не одной сдержанностью самовластия. Покушения на императора были всё время. Подозрительность его имела основания. Его ужасный конец это доказал. Он основательно дрожал за свой престол. «Было до тридцати лиц, коим поочерёдно предлагали пресечь жизнь государя ядом или кинжалом, — пишет Коцебу, — но отравление не было единственною опасностью, которая ему угрожала. На каждом вахтпараде, на каждом пожаре, на каждом маскараде за ним следили убийцы». Он же передаёт слова Палена: «Я остановил два восстания». Надо полагать, что, открыв государю два неудачных заговора, Пален приобрёл нужную степень его доверия, чтобы удачно привести к концу третий. Обуздывая самовластие вельмож, распутство преторианцев, лихоимство и неправосудие, Павел являлся защитником маленьких людей. «Корнет мог свободно и безбоязненно требовать военного суда над своим полковым командиром, вполне рассчитывая на беспристрастное разбирательство дела» (Саблуков). Это вызывало недовольство и заговоры. Кроме того, «достоверно известно» (говорит Саблуков), что в последние годы царствования Екатерины между её ближайшими советниками было решено, что Павел будет устранён от престолонаследия, если он откажется присягнуть конституции. По прошествии четырёх лет царствования, полагая власть свою упроченной, Павел объявляет помилование всем, кто был сослан им, или смещён с должности, или удалён в поместья. Что же сделал Пален из этого великодушного поступка? Он сам цинично объясняет, что заполучил нужных ему Беннигсена и Зубовых и в то же время сумел ещё усилить ожесточение против императора.