Чтение онлайн

Никто не поскакал за государем. Семейка по-простому достал из передка саней баклажку жжёного вина, первому протянул Колычеву. Приученный закусывать, Венедикт Борисович заел вино крупичатым снежком, Протасий, прислушиваясь к треску в ельнике, не слишком почтительно сказал:

— Ишь носится. Выхлещет очи твоему каурому.

— Бог с ним, лишь бы на пользу.

Теперь Венедикт Борисович почувствовал, как сладко дышится в лесу. Упившаяся солнцем хвоя изливала смолистый запах в морозный воздух. В голову влезла блажь: заночевать под ёлкой. Или построить келью и никогда не возвращаться в грозную Москву. Улицы её вдруг показались страшными — бог знает отчего.

Иван вернулся — мрачно разгорячённый, с саблей в руке. На сабле запеклась смола. Протасий с неожиданной бережностью помог ему слезть с коня, царевич подчинился ему без молодечества и на кратчайшее мгновение уронил голову на плечо Юрьеву. Выпил из той же захватанной губами баклажки.

Лошади выворотили сани из зарослей и сугробов, неторопливо побежали по своим следам. На Всполье свита чинно пристраивалась по двое. У въезда на Смоленскую дорогу собрались, узнав царевича, дорогомиловские жители. Кланялись молча, многие становились на колени в снег. Один не выдержал и крикнул:

— Милостивец! Дай тебе бог...

В возгласе слышались надежда и затаённая озлобленность — признак бессильной тоски по переменам.

Когда Венедикт Борисович похвастал дядюшке Умному о катании с наследником, Василий Иванович ответил недовольно:

— Знаю. И что беседовали тайно в ельнике, и что кричали вам у Дорогомилова... Венедикт! Пока не езди к ним и от Протасия держись подале. Ты уж послушайся меня.

— Да как же сам ты не боялся с Никитой Романовичем...

— Пению время, и молитве час, — темно возразил Василий Иванович.

Василий Иванович Умной не был человеком мнительным, но служба приучила его улавливать признаки неудач и государевой немилости.

Четырнадцатого марта был день ангела Венедикта Борисовича. Обильное застолье с рыбной, по-постному, закуской омрачалось отсутствием людей из Слободы. От Годуновых не явились даже с поздравлением, хотя в прежние годы, пока Венедикт Борисович не стал окольничим, Борис охотно наезжал к нему.

В день Иоанна Лествичника, ангела-хранителя царевича Ивана, пир вышел тоже каким-то однобоким. Государь сидел недолго, был чем-то недоволен, дважды рассеянно спросил о Годуновых — почему их нет? Царевич вёл себя излишне резко, неспокойно. Государь не ответил на поклон Венедикта Борисовича.

Совсем нелепо получилось с Крыштофом Граевским, тайным посланцем польской шляхты.

В разведке случаются провалы по пустякам. Кто знал, что после перехода границы Крыштоф Граевский застрянет в Полоцке? Полоцкий воевода по своей стяжательской привычке несколько дней выманивал поминок, пока Граевский не послал ему дорогой перстень. После чего сам начал мутить воду с выкупом Данилы Левшина, требуя возмещения каких-то денег, хотя ему известно было, что Левшин — только предлог для выезда в Московию. Литовские евреи отдали деньги без возврата, с ними у Колычева свои счёты. А упустив время и исторопившись, Граевский помчался прямо в Слободу. Данила Левшин от радости свидания с родиной тяжело запил и не донёс Василию Ивановичу о местонахождении поляка. Когда Граевский явился в Слободу, Умного там не оказалось.

Государь выслал беседовать с поляком Нагого и дьяка Ерша Михайлова. Понятно, разговор вышел не деловой, Ёрш и Нагой подсказывали друг другу с пятого на десятое, зачем то читали Граевскому давно известный в Литве «Наказ», посланный с Ельчаниновым. А на прощание укорили за неосторожность, создав у Крыштофа впечатление то ли неумного вероломства московитов, то ли неразберихи в Посольской избе.

Нагой с восторгом поведал государю, что колычевский замысел с Граевским — пустое дело, за поляком большие люди не стоят. К утру, когда Василий Иванович приехал в Слободу, государь сам пожелал беседовать с поляком, показывая ближним, какие у него бездарные помощники.

Граевский проживал в слободке для иностранцев. В субботу, задолго до рассвета, его подняли и повели в крепость. Около часу он изнывал от робости в холодной нижней палате. Василий Иванович впервые его увидел, когда Граевского, бледного и какого-то пупырчатого от недосыпа, ввели в приёмную.

Государь вошёл в сопровождении князя Токмакова, нового приятеля Нагого. Он дал Крыштофу руку для целования, сразу заговорил о том, что в случае избрания готов помочь полякам против татар, опустошавших Киевщину. «Земля же мне ваша не нужна, своей довольно... Скажи, Крыштоф, отчего моих купцов перестали пускать в Литву?»

— Не ведаю, государь, — пробормотал потерявшийся Граевский.

— Так отвезёшь ты мою грамоту панам в Краков?

Граевский испугался:

— Отвезу, государь, если в ней не будет ничего во вред Польше.

Словно он чуял, что его возьмут на границе, и страховался. Иван Васильевич уныло стал повторять условия, известные Граевскому и всей Литве. Прервал себя:

— Скажи, зачем вы так цепляетесь за Киев с городками? Это же наша вотчина с древних времён.

Крыштоф не знал, что отвечать. Торговать Киевом ему не поручали.

— Чего вам ещё нужно, если я стану править?

— Сохранить вольности...

Иван Васильевич впервые кисло взглянул на Колычева. Недолгое молчание показало, что говорить с Граевским ему неинтересно. Тот был отпущен. Иван Васильевич ушёл в сопровождении Токмакова, не дав Умному руки для целования.

В воскресенье Граевский выехал в Москву. Там, на Арбате, Василий Иванович вытряс из него что мог. Дал письма — раскидать по кабакам в Литве. Граевский был человеком конченым. Теперь осталось, как только он попадёт к Остафию Воловичу, наладить его связь с поляками, чтобы у них был предлог покричать в Стенжице. Об этом позаботится Неупокой.

Начало весны прошло в делах, похожих на плетение паутины в заброшенном чулане, с такой же надеждой изловить муху. Радовал Дуплев: что-то наметилось у него с князем Полубенским. Василию Ивановичу очень нужен был успех. Он прицепился к известию Неупокоя о странной обмолвке Полубенского по поводу высказывания государя о гнилой матице.

Слов царя ни Василий Иванович, ни Щелкалов не слышали. Но они отвечали его нынешнему настроению, он мог бы сказать их кому-то из очень близких. Василий Иванович рискнул на встречу с Борисом Годуновым.

Годунов принял приглашение. Был скованно внимателен, на откровенность не отвечал. Мгновенный интерес определился, только когда Василий Иванович упомянул «неких людишек, не удержавших, я чаю, языка на литовском подворье».

Слова князя Полубенского поразили Бориса. Он не долго думал, стоит ли открывать Умному эту маленькую тайну. Видимо, победили интересы дела.

— Сии слова, что у самих-де матица гнила, чужая же кровля и вовсе придавит, не государь молвил, а я не к месту пошутил. А был при том Афанасий Нагой, более никого. Государь велел мне замолчать, хотя и не прогневался.