Чтение онлайн

Почему царица Евдокия не приняла постриг сразу же, еще осенью 1698 года? Думается, что все объяснялось прежними причинами: царица оттягивала пострижение в монахини, как могла. Много лет спустя рассказывали, что царский окольничий на протяжении десяти недель добивался ее согласия стать монахиней (понимая, что без этого ему нельзя показаться на глаза Петру). В конце концов, уступая Языкову и избавляя монастырь от разорительных кормов, царица Евдокия согласилась сделать вид, что подчинилась его требованиям и готова к монашескому постригу{178}. Языков, видимо, сумел даже чуть быстрее исполнить свою миссию, чем считается. Уже 16 августа 1699 года из Казенного приказа в Суздальский Покровский монастырь было послано несколько видов тканей «на портищи… объяри, камки, тафты, киндяков» и, что особенно важно, «сукна черного»{179}. По-прежнему не было решено, кому дальше заботиться о содержании бывшей царицы. Условием получения денег и имущества из казны могло быть исполнение главного требования — о монашестве. Получив согласие царицы Евдокии, из Казенного приказа и выписали нужную материю для одежды будущей черницы (по документам это могли списать на комиссию окольничего Семена Языкова).

Во время Суздальского розыска 1718 года вспоминали также, что царица Евдокия выговорила для себя очень странный «чин» пострижения, если его вообще можно так назвать. Его провел иеромонах Илларион из Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря не в храме, а в келье одной из стариц — казначеи Маремьяны. При постриге большинство присутствующих, включая окольничего Семена Языкова, находились по другую сторону какой-то занавеси или пелены. Они только слышали, но не видели, как все происходило. Поносив для вида монашеское одеяние несколько месяцев, царица Евдокия снова «вернулась» в мир. А скорее всего, и не покидала его! Церковь всегда отказывалась признавать насильственный постриг, и нарушать церковные каноны никому не было позволено. Заметно, что участники подневольного пострига больше заботились не о церковной стороне дела и не о точном следовании каноническим деталям всего обряда, а о том, как побыстрее избавиться от разорительного для Покровского монастыря присутствия царского окольничего в Суздале. Иначе бы у царицы не оставался свой особый духовник и она должна была бы участвовать в службах не в своей домовой церкви, а вместе с остальными монахинями. Внешне все оставалось так, как требовал Петр, — царица Евдокия жила в монастыре, и только некоторые детали выдают, что настоящего пострига так и не было совершено.

Далее последовали почти двадцать лет пребывания царицы Евдокии, нареченной монахиней Еленой, в Суздальском Покровском монастыре. Ее печальная история, скорее всего, забылась бы и оказалась стертой из памяти, как это было с Соломонией Сабуровой, с вдовами царей Ивана Грозного и его сына царевича Ивана Ивановича и с другими знатными «пленницами», заточенными в этом монастыре и обретшими там вечный покой. Однако в нуждах политического сыска по делу царевича Алексея вся немудреная жизнь царицы Евдокии была вывернута наизнанку царем Петром. Канцелярия «Тайных розыскных дел», созданная для расследования небывалого дела о побеге царского сына за границу, конфисковала и изучила всю сохранившуюся переписку царицы Евдокии, допросила с пристрастием оставшихся верными ей людей. Погружаясь в следственные дела, историк не должен повторять путей следователей. Суздальскому розыску и его методам, вопросу об участии в нем царя Петра будет посвящена следующая глава этой книги, а сейчас попробуем рассказать о жизни царицы Евдокии в Покровском монастыре, то есть о судьбе одной-единственной женщины, жившей на рубеже XVII и XVIII веков. О том, как бывшая царица чувствовала себя за монастырскими стенами, как она искала встречи с сыном или ждала известий, редко достигавших ее закрытого мира. Оставим царя Петра Великого наедине с важными для Отечества делами — битвами под Нарвой и Полтавой, основанием и строительством Петербурга, первыми морскими победами России, созданием Сената и коллегий, административным переустройством провинций и губерний. Не будем вспоминать и всем хорошо известную историю встречи царя Петра с его обретенным «другом Катеринушкой», на которой он женился в 1712 году и которую потом короновал в императрицы. Не стоит здесь вспоминать и о детях Петра I и Екатерины I, которые, как известно, впоследствии и дадут продолжение династии Романовых. Все, что принесло славу и величие Российской империи, мало значило для извергнутой из мира несчастной женщины. Эти события проходили мимо нее.

Царица Евдокия — и это, может быть, главное, о чем надо еще предуведомить читателя, — жила по-другому, в своем замкнутом мире, со своими прежними привычками и представлениями. Находясь в монастырском заточении, она не имела понятия о тех событиях, которые присутствуют сегодня в учебниках истории. Ненависть царя Петра, полное крушение жизни, молчание об этой истории всех, кто в нее был посвящен, — такова начальная мизансцена драмы отвергнутой царицы.

Так прошло четыре года. Пребывая в суздальском монастыре, царица Евдокия по-прежнему видела своего заступника в боярине Тихоне Никитиче Стрешневе. Благодаря ему она когда-то оказалась во дворце и — на свою беду — стала женой царя Петра. Стрешневу же царица Евдокия пишет письмо в Москву с мольбой о помощи.

О чем же она просит? О встрече с мужем царем Петром! Но почему она все еще надеется на эту встречу? Не значит ли это, что царицу когда-то обнадежили такой возможностью? Конечно, она мечтает и о встрече с сыном, встрече со своими родственниками, а еще просто о том, чтобы о ней вспомнили и позаботились. Ее единственное известное письмо боярину Тихону Стрешневу написано около 1703 года. В нем раскрываются особенности речи царицы Евдокии — замена букв «д» на «т», «п» на «б», «г» на «к», «з» на «с». Это развившееся косноязычие объясняется тем, что человек, постоянно пребывающий в молчании, со временем начинает писать слова так, как слышит их внутри себя. И кажется, что она писала, сдерживая рыдания, а на бумаге остались даже следы от слез прежней жены царя Петра — «Дуньки»:

«Тихан Микитич, здравствуй на множество лет.

Пожалуй, умилосердися надо мною бетною, поброси у государя милости. Долго ли мне так жить, что ево государя ни слышу, ни вижу, ни сына своего. Уж мое[м]у бетству пятой кот, а от него государя милости нет.

Пожалуй, Тихон Микитич, побей челом, что бы мне про ево государево сдорове слышеть и сына нашего такоже слышать. Пожалуй, и о сротниках мо[и]х поброси милости, чтобы мне с ними видетца. Яви ко мне бетной милость свою, побей челом ему государю, чем бы мне пожаловал жить.

А я на милость твою надеюся, учини милостиво, а мне нечем тебе восдать, так тебе Бох забдатит за твою милость. А мне обришень (опричь. — В. К.) милости твоея некому, тол ко ты, пожалуй милостию, заступи»{180}.

Письмо это, видимо, возымело свое действие, и царицу Евдокию поручили заботам брата, Авраама Федоровича Лопухина. Уход Евдокии в монастырь по воле Петра повлиял на положение всех Лопухиных, и брат царицы не стал исключением. Но с ним все оказалось сложнее, так как он был зятем внушавшего всем ужас главы Преображенского приказа Федора Юрьевича Ромодановского. Родство с Ромодановским окружало фигуру Авраама Лопухина ореолом влиятельности и даже страха. Несмотря на судьбу царицы Евдокии, считалось, что по его воле можно назначать и сменять людей, получать чины или, напротив, расправляться с неугодными лицами. С такой репутацией Лопухин продолжал жить в Москве, пока не пришел трагичный для семейства Лопухиных 1718 год. Тогда Авраам Федорович стал одним из главных фигурантов дела царевича Алексея, припомнили ему и заботу об опальной сестре. В итоге родного брата царицы Евдокии казнили как государственного преступника.

Восстановление почти утраченной поддержки «сродственников» помогало царице Евдокии в простых житейских ситуациях и поддерживало ее связи с прежним миром. В первую очередь она просила брата: «Пиши ко мне про мужа моего, и про сына моего, и про всех»{181}. Ее по-прежнему удручала бедность монастырского «жития», она понимала, что брат остался единственным подспорьем в жизни, но не могла не обременять его все новыми и новыми просьбами, надеясь, что сын — царевич Алексей — воздаст за труды своему дяде, вступив на царство. По сохранившимся письмам царицы Евдокии к «братцу» Аврааму Федоровичу и «невестушке» Феодосье Федоровне можно видеть, что именно он стал ее главным посредником во всех делах и помогал поддерживать связь с семьей. В одном из писем брату царица Евдокия обращалась также и к «батюшке» боярину Федору Авраамовичу Лопухину, жившему в старости, вероятно, вместе с сыном. По преимуществу в своих письмах царица Евдокия жаловалась и просила о помощи, поэтому ее личные документы оказалась почти бесполезны для розыска в Тайной канцелярии.

Несколько сохранившихся писем царицы Евдокии содержат просьбу об «отпуске» в монастырь «на Иваново место Болкунова» другого человека — стряпчего Михаила Стахеева. Николай Герасимович Устрялов, впервые рассказавший об этом, датировал историю с назначением стряпчего Стахеева концом 1703-го — началом 1704 года. Иван Болкунов и бывшие с ним дворяне и стольники «разоряли» монастырь, и царица Евдокия, уступая просьбам игуменьи и сестер, умоляла брата вмешаться, ссылаясь на свое бедственное положение. Она жаловалась Аврааму Лопухину, что «от стольников и дворян только обида бывает», надеясь, что он распорядится назначить Михаила Стахеева. «Зачем ты ево посямест сюды не отпустишь, или тебе чем ево обнесли неделом, — с обидой обращалась царица к брату. — Отпусти ево сюды, что ты меня не слушаешь, коли ты таков был, что меня не слушаешь?» Повторяя свою просьбу в отдельном письме «невестушке» — жене брата, она снова напоминала о своем положении: «…мне пригоже ли приказывать к казначею, к стольникам или к дворяном». Причина настойчивости царицы — в том, что она «дала слово» игуменье Покровского монастыря исполнить ее просьбу: «А мне ж игуменья с собором бьет челом и хресьяня со всей вотчины вопят голосами, чтобы ты ево отпустил на Иваново место Булкуново. Можно тебе ето сделать. Мно[го] я х тебе писала о нем, а впреть и не буду о нем писать».

Еще одно письмо касалось нужд какой-то Татьяны Васильевны, отправившейся в Москву. Царица Евдокия просила брата помочь, напоминала ему: «А ты, радость мой, прежнему не верь, ты мне поверь, знаешь ты меня, какова я моложе была, яви им свое милосердие». Неожиданными выглядят эти настойчивые припоминания о том, что брат прежде всегда ее слушался. Они разрушают стереотипный образ царицы и подтверждают ее ссылки на свой «горячий» характер. Перед нами все еще царица, даже в монастыре умевшая добиваться своего. Судя по всему, царица Евдокия постоянно думала об оговорах тех людей, за которых она просила. В конце письма содержались главные слова, которые вряд ли кого могут оставить равнодушными: «Горькое, горькое житие мое. Лутче бы я на свете не родиласа, не ведаю я за што мучеюса».

В других письмах есть ряд бытовых подробностей, касающихся присылки съестных запасов. Тут проясняется неприглядная сторона жизни царицы Евдокии в Суздальском Покровском монастыре, известная только в самом близком родственном кругу Лопухиных: ведь перед своим братом царица Евдокия ничего не скрывала. Для пожалования духовника и прислуживавших ей в монастыре сестер она просила прислать брата «всяких водак». «Хоть сама не пью, — объясняла царица Евдокия свою просьбу, — так было чем людей жаловать, веть мне нечем болши жаловать, что не етем, нечем болши и духовник и крылошанки и всех то ни придет». Просила она прислать «рыбы с духами» и «всячины»: «веть ничево нет, все хнилое». Понимая, что может надоесть брату своими жалобами, она заканчивает письмо: «Хоть я вам и при[с]кушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйте, поите, да корми[т]е, да одевайте нишщею, а вам на мою долю Бох пожлет, хоть в ба[га]де[л]ну не посылаете». Последние, выделенные курсивом, слова Н.Г. Устрялов опустил при публикации. Так странно слышать из уст царицы слова о богаделенном доме…