Чтение онлайн

Мать и жена не зря так настойчиво звали царя Петра возвратиться из Переславля-Залесского в Москву. В столице лучше понимали и чувствовали, что назревали особенные события. С внешней стороны все выглядело пристойно: два брата царя, Иван и Петр, по-прежнему вместе появлялись в дни церковных праздников на службах, и повсюду за ними следовала их сестра царевна Софья. Только-только вернувшись из Переславля-Залесского к 11 июня 1689 года, царь Петр снова стал проводить время в Преображенском. Там тоже заложили «потешный корабль». Петр не оставлял обучения сухопутного «потешного» войска, то есть вел себя так же, как и раньше. Но 15 июня 1689 года состоялось пожалование в чин окольничего главы Стрелецкого приказа Федора Леонтьевича Шакловитого. Дворец бурлил слухами о покушении на жизнь царицы Натальи Кирилловны, ее брата Льва Кирилловича Нарышкина и, возможно, самого царя Петра. Подробности очень скоро откроются на следствии по делу главного зачинщика нового стрелецкого выступления. Ярко и убедительно об этом написал М.М. Богословский: «Речи Софьиных приспешников немедленно передавались ко двору царицы Натальи и передавались в настолько преувеличенном виде, насколько могла преувеличивать сплетня XVII века»{77}. Царица Наталья Кирилловна и ее приближенные тоже не оставались в долгу и своими разговорами об угрожавшей им «девке» — царевне Софье — бередили незажившие раны 1682 года.

Конечно, находившуюся при царице Наталье Кирилловне и не искушенную в дворцовых делах царицу Евдокию такие разговоры тоже тревожили. Она должна была опасаться назревавшей развязки в делах царского дома. На следствии по делу о стрелецком заговоре выяснилось, что Лопухиных, как и Нарышкиных, никто не собирался щадить, их судьба считалась предрешенной. По показаниям пятисотного Стремянного полка Иллариона Елизарьева, переворот в пользу царевны Софьи планировался на новолетие 1 сентября 1689 года. Федор Шакловитый якобы говорил вербуемым им сторонникам: «Лопухиных, де, всех побить, только де оставте одного Василья Аврамовича, и того де оставить для того, буде он Василей Аврамович им не попадетца»{78}. Два царицыных дяди, Василий Авраамович и Петр Меньшой Авраамович, во времена «Хованщины» были стрелецкими полковниками, поставленными на свои должности восставшими стрельцами{79}. Лопухины оказались верны клану Нарышкиных, и полк Василия Авраамовича, в отличие от других стрельцов, тогда оставили в Москве, а не выслали из столицы. Однако стрелецкий полковник Василий Лопухин не смог предотвратить участия стрельцов своего полка в событиях 1682 года. Его ближайший подчиненный и помощник по полковым делам, пятисотный Алексей Иванов, даже был арестован на время{80}. Память о событиях «Хованщины» и двойственной роли Василия Авраамовича в выступлении 1682 года, как видим, никуда не исчезала и семь лет спустя. Но и щадить бывшего стрелецкого полковника, как и других родственников царицы Евдокии, никто не собирался. Тем более что, породнившись с Нарышкиными, они стали продвигаться в чинах и возвысились над другими стрелецкими начальниками.

Отец царицы Евдокии Федор Авраамович Лопухин [8] получил боярский чин в день царского тезоименитства 29 июня 1689 года. По принятому порядку пожалований в бояре царского тестя этот чин мог бы появиться у него и раньше, еще в день свадьбы его дочери 27 января. Но пожалование произошло только пять месяцев спустя, возможно как ответ на недавнее пожалование чином окольничего Федора Шакловитого. Именины царя Петра, в отличие от его свадьбы, праздновались открыто, состоялись большие торжества, в которых участвовал весь двор. Бояре и окольничие угощались ренским вином с царского стола, а люди чинами попроще — водкой. И рядом с царем Петром принимал поздравления с пожалованием в боярский чин отец его царицы Евдокии. Всем ли такое было по нраву? Как свидетельствовал князь Б.И. Куракин в своей «Гистории…», в связи с браком Петра и Евдокии Лопухиной царский двор оказался буквально оккупирован царицыными родственниками (если это, конечно, не преувеличение): «Род же их был весьма людной, так что чрез ту притчину супружества ко двору царскаго величества было введено мужескаго полу и женскаго более тридцати персон. И так, оной род с начала самаго своего времени так несчастлив, что того-ж часу все возненавидели и почали разсуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели» {81} .

Брак царицы Евдокии и царя Петра явно служил «раздражителем» для партии сторонников царевны Софьи, что в итоге привело к открытому столкновению царя Петра с сестрой. Одни дворцовые слуги и соглядатаи передавали сведения царице Наталье Кирилловне, а другие — царевне Софье Алексеевне. Когда стало известно, что царица Евдокия «понесла», первой об этом, можно не сомневаться, известили царевну Софью. Мечтания Софьи о царстве, если таковые имелись, рассыпались в прах. Тем более что семнадцатилетний Петр стал выказывать старшей сестре явные признаки неповиновения. Его с трудом уговорили подписать указ о наградах князю Василию Васильевичу Голицыну и другим участникам недавнего провального Крымского похода. Это ведь было уже дело, в котором царь Петр начал что-то понимать. И его заставили награждать тех, кто этой награды не заслуживал. Но надо еще видеть наградные «угорские», золотые монеты, в которых то ли на аверсе, то ли на реверсе штамповалось двойное изображение царей Петра и Ивана, и еще одно — крупное изображение царевны Софьи, явно намекавшее на ее роль в Московском царстве [9] . Все это опять всколыхнуло историю с недавним печатанием в Голландии гравюр, где Софья была изображена с царскими регалиями. По Москве они расходились из рук Федора Шакловитого…

Очередной афронт царя Петра, учиненный царственной сестре и ее ближайшему сподвижнику, пришелся как раз на празднование именин царицы Евдокии Федоровны 4 августа. Как и тезоименитство самого царя Петра, это были открытые торжества. В дворцовое село Измайлово съехалась вся знать. Карион Истомин составил и продекламировал «Желателно приветство» в честь царицы Евдокии, посвятив несколько строк и ожидаемому прибавлению царского семейства. При этом в виршах, адресованных царице Евдокии, не обошлось без упоминания о матери царя, что лишний раз подчеркивает ее значение в первый год семейной жизни царственной пары:

Неизвестно, слышал ли эти стихи новоиспеченный окольничий Федор Шакловитый. Он тоже не смог избежать участия в церемониях, какие бы враждебные чувства при этом ни испытывал к Нарышкиным и самому царю Петру. Но явившегося на официальный прием Шакловитого «угостили» по-другому, не так, как остальных бояр и окольничих «фряжским вином». От него потребовали выдать тех, кто умышлял на жизнь Петра I, и даже арестовали на какое-то время, хотя вскоре и вынуждены были отпустить. Нерадостными оказались для царицы Евдокии Федоровны ее первые именины при дворе, сразу же омраченные политической рознью. Ну а дальше произошли многократно описанные события, спровоцированные известием о том, что стрельцы задумали убить самого Петра вместе с матерью царицей Натальей Кирилловной. После ночного бегства царя из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь в ночь с 7 на 8 августа 1689 года началось открытое противостояние с сестрой царевной Софьей, закончившееся устранением ее от власти и ссылкой в монастырь{83}.

Петр настолько испугался за себя, что, можно подумать, вовсе забыл про свою семью, обожаемую мать, молодую жену и других обитательниц женской половины дворца, в числе которых была и его младшая сестра царевна Наталья Алексеевна. «Вольно ему, взбесяся, бегать», — зло отреагировал на это Федор Шакловитый {84} . [10] Но серьезность событий подтвердилась уже на следующий день, когда весь двор царицы Натальи Кирилловны, включая царицу Евдокию, тоже выехал из Преображенского следом за царем. Осадок от того, что царь бежал ночью, в одной рубашке, сам по себе, а мать, жена и сестра остались на какое-то время брошенными им в опасности, никуда не делся. Во всяком случае, детали ночного бегства Петра в Троицу хранили в тайне, подчеркивая только необычный, вынужденный характер отъезда царской семьи. В объявлении о пожаловании начальников и стрельцов всех московских полков прибавкой к годовому жалованью снова вспоминали события ночи на 8 августа, когда царь Петр, его мать, «супруга его государева, великая государыня благоверная царица и великая княгиня Евдокия Феодоровна», а также сестра-царевна, «убояся их (заговорщиков. — В. К.) таковаго злаго умышления и смертного убийвства, из села Преображенского пошли в Троицкой Сергиев монастырь тайно, не так, как, по их царскому обыкновению, бывают их государские походы» {85} . Награды раздавались одновременно с казнью «вора и изменника и бунтовщика» Федора Шакловитого, состоявшейся 12 сентября 1689 года. А победителей, как известно, не судят.

Царевна Софья еще сопротивлялась какое-то время уготованной ей участи, но и она вскоре сдалась и в конце сентября 1689 года была заключена в Новодевичий монастырь. На страницах розыскных дел остались свидетельства то ли ее слабой защиты, то ли неосуществившихся намерений. Главным препятствием для царевны Софьи были даже не Петр и не его царица Евдокия, о которой не вспоминали в это время острейшего столкновения придворных партий, а царица Наталья Кирилловна и Нарышкины со всем своим родом и свойственниками. Именно они, находясь за спиной Петра и прикрываясь его именем, отстаивали свои интересы. С другой стороны, для царевны Софьи, как она говорила в 1682 году и повторяла позже, самым главным делом оставалась судьба ее единокровного брата царя Ивана. Именно заботой об охране его жизни, на которую якобы покушались Нарышкины, и оправдывала она свои действия. По «сказке» пятидесятника Ильи Афанасьева, царевна Софья призывала верных ей стрельцов послужить «верою и правдою», говоря у себя «в Верху» в хоромах: «Нарышкины де затевают, сложась с Лопухиными, и хотят изогнать государя царя Иоанна Алексеевича, и доходят де до моей головы»{86}. Но царь Петр победил, а вместе с ним победили и Лопухины — родственники царицы Евдокии, избежавшие, может быть, гибели и полного разорения своего рода.

Справившись с заговорщиками, казнив Федора Шакловитого и наказав других своих врагов, царь Петр вернулся к тем же самым занятиям «потешными», от которых его едва не отлучили. Из Троице-Сергиева монастыря царский двор (на этот раз уже вместе со всей женской половиной) переехал в близлежащую Александрову слободу, а оттуда 6 октября 1689 года двинулся в Москву{87}. Все опасения, что жизни братьев-царей кто-то угрожает, оказались надуманными. Оба брата стали еще больше поддерживать друг друга, и со стороны трудно было заметить, что в обычном распорядке придворной жизни с церковными службами и празднествами что-то изменилось, кроме отсутствия царевны Софьи и прежних временщиков. Князю Василию Васильевичу Голицыну сохранили жизнь, хотя лишили имущества и чинов и отправили в далекую ссылку на Север.

Жизнь пошла вперед, а нити управления Московским царством оказались в руках матери царя Натальи Кирилловны. О скрытой от глаз дворцовой жизни подданные могли судить по церемониалу, участию царей в выходах и приемах по случаю великих церковных праздников, именин царей Петра и Ивана, царицы Натальи Кирилловны и царицы Евдокии. Важное значение имело то, кто находился рядом с ними и часто приглашался во дворец, кто заседал в Боярской думе. Ближайшим советником царицы Натальи Кирилловны стал ее младший 25-летний брат Лев Кириллович Нарышкин (с его именем связаны строительство знаменитой церкви Покрова в Филях и начало так называемого «нарышкинского» барокко). Важное место в правительстве занял бывший кравчий царя Петра боярин князь Борис Алексеевич Голицын, ярко проявивший себя в обстоятельствах вынужденного «троицкого похода». На первые роли со временем также выдвинулся боярин Тихон Никитич Стрешнев{88}. Последний, как помним, был покровителем Лопухиных и царицы Евдокии. В числе приближенных царицы Натальи Кирилловны становится заметным и царицын дядя Петр Авраамович Большой Лопухин.

19 февраля 1690 года царица Евдокия родила сына — царевича Алексея. Жизнь новой династии, казалось, должна была пойти своим чередом. Но уже в торжествах по случаю рождения и крещения наследника можно заметить искры разгоравшегося пожара и нового раскола. Патриарх Иоаким стремился следовать традиции, он стал восприемником царевича Алексея вместе с царевной Татьяной Михайловной. Царь Петр присутствовал вместе с царем Иваном на праздничном молебне в Успенском соборе в день рождения царевича, но 23 февраля, когда царевича Алексея крестили в Чудовом монастыре, на торжество опоздал. В отличие от матери, царицы Натальи Кирилловны, которая была «в предстоянии» у купели, «царь Петр пришел, как постригали власы». Потом царь и царица «слушали в монастыре обедню». 28 февраля состоялся обед во дворце, на котором присутствовал патриарх Иоаким. Обед прошел по положенному чину, «только заздравная чаша одна государская была»{89}.