Царица Ила
Шрифт:
Остались лишь губы, умоляющие: «Воды». Но и они вскоре растворились в воздухе, и теперь на Мишу смотрел череп, где то тут, то там болтались лоскуты кожи.
Федор сидел на крыльце, докуривая третью за полчаса сигарету. Бессонница не покидала его год, и только в редкие дни, когда ему удавалось найти немного радости в виде нарисованного Мишей отцовского портрета, ему удавалось заснуть до рассвета.
В остальные же ночи, а их было большинство, Федор мучился от гнилого, сероводородного запаха водорослей. Первые недели он переворачивал дом, перекапывал двор, заливал бетон под окнами хлоркой. Но наступала ночь, и запах возвращался. Будто этот запах ждал, когда станет неуязвимым в ночном свете и сможет атаковать Федора без свидетелей. Но Федор точно знал: у любого запаха есть источник. Надо его найти.
Правда, однажды источник сам себя обнаружил, когда постучал длинным синюшным ногтем в окно спальни.
– Мама!
Услышав крик Мишки, Федор бросил недокуренный бычок в траву и побежал в дом.
Мишка, заливающийся слезами, сразу уткнулся в теплые объятия папы.
– Ну, тише, тише…
– Там была мама, опять…
Опять. Будто она куда-то исчезала.
– А знаешь, что делала твоя бабушка, когда я во сне плакал?
– Не-а.
– Пойдем. Где твои тапки?
Федор повел сына на кухню. Засаленный выключатель у двери приказал желтой лампочке проснуться.
Федор включил воду над умывальником, пока Миша в недоумении наблюдал за действиями отца.
– Подойди.
Отец, набрав в ладонь холодной воды и плеснул ее в удивленное лицо сына.
– Эй!
– Так надо. Твоя бабушка всегда так делала.
– Мыла тебя, когда ты плакал?
– Смывала сон водой. И приговаривала: куда вода, туда и сон. Ну, давай еще разочек?
Миша только отрывисто покивал головой.
– Куда вода, туда и сон… Эх, что-то ты оброс за месяц. Свожу тебя завтра в тете Люде.
– А мне и так хорошо.
– А мне нет. Надо выглядеть аккуратно.
– Зачем?
– Такие правила.
– Ладно.
Федор выключил воду и сел перед сыном на корточки.
– А, знаешь, я тоже не люблю правила. Надоели. Завтра в сад не пойдешь. Вместе побудем.
– А что мы будем делать?
– А что ты хочешь?
– Давай на Бесовку!
– Посмотрим. Может, и на Бесовку. И мороженое купим.
– На завтрак?
– Только если ты со мной за ним пойдешь.
– Пойду! Пойду!
Миша, переволновавшийся от предстоящего мороженого, кинулся отцу на шею. Федору сразу полегчало.
Эта легкость длилась ровно 3 секунды, пока почерневший острый ноготь не постучал в окно кухни. Федор встал и задернул шторы.
Пятнадцать – и не вздумай ночью плакать.
Миша – мальчик щедрый. Он угостил мороженым себя, свой нос, свитер, полосатую дорожку на полу и даже отцовским штанам досталось. Мурзатый, но довольный таким началом вторника, Миша болтал свисающими со стула ножками и ждал обещанного приключения.
Федор тем временем насыпал в термос побольше шиповника: ветер неспокойный, а Мишка совсем разболелся прошлой осенью. Федор тогда, кажется, совсем забыл о сне, разрываясь между двумя стонущими кроватями.
Чайник закипел. Готово, можно заваривать. Хотя, еще немного липы, если осталось с прошлого года…
Года. Федора пронзило. Совсем скоро ровно год, как их дом осиротел. Было так же холодно, и ветки деревьев так же били по ночам в окна, правда, тогда ими управлял ветер, а не…
– А! – струйки кипятка взялись покусывать пальцы, державшие термос.
– Дай подую! – Миша был тут, как тут. Сложив губы трубочкой, он изо всех сил дул на пальцы папы, пока тот не похлопал его по плечу.
– Пап, а можно, с нами Рыжуня пойдет? Ну пожалуйста!
– Нет, сына, Рыжуня у нас мадам домашняя, мало ли, испугается и убежит.
Взгляд Федора упал на нетронутую миску молока. Вот уж досталась гулящая животинка, небось, сиганула в открытую форточку, а Федору потом опять котят раздавать по всему району!
Он плотно завязал шарф на Мишкиной шее, пару раз безуспешно попытался дозваться Рыжуни, и повел сына в обещанное приключение.
Федор не любил Бесовку.
Каждый раз, когда он всматривался в неспокойные воды, в тревожное течение, он видел Ее глаза. А вернее, то, что они выражали в день, когда она рассказала о диагнозе.
Федя вспомнил тот теплый августовский вечер. Они сидели на колючем синем покрывале, наблюдая за тем, как Мишка кидает в Бесовку камни.
– Федя, ты ведь все уже понял, правда? Я умираю, Феденька.
Он смотрел на ее серебристую заколку – кованую лилию, которую купил ей на областном рынке. «Надо будет ее в ней похоронить», – мысль прозвучала чужим голосом в голове, и он ее быстро прогнал.
Федор все смотрел на ее заколку, не решаясь оторвать от нее взгляд, будто как только он это сделает, слова его жены обретут плоть.
– Ерунда все это. Мы найдем тебе другого врача. В область поедем, там тебя покажем!
Ее ладонь мягко накрыла его руку. Он резко отпрянул.
– Федя, уже поздно.
– Не неси ерунды.
– Федя, посмотри на меня.
– Они все врут специально. Одни недоучки в этой больнице.
– Феденька, посмотри на меня.
– А как же Мишка? А я?
– Федя…
– Бывают же чудеса. Слышала, как сестра кассирши в продуктовом помирала? Ее дети отвезли к одному мужику в монастырь, так он…
– Федя!!!
Мишка обернулся на материнский крик и поспешил к родителям.
– Вы что, ругаетесь? – синие глаза уставились на растерянных родителей.
– Нет, мой хороший. Иди сюда.
Миша забрался на покрывало и мигом свернулся клубочком на маминых коленях.
– А чего ты кричала?
– Папе твоему уже знаешь, сколько лет? Плоховато слышит.
– Ой, да, папа древний! Он динозавров видел!
Федор все еще не смотрел на жену. Не мог. Его взгляд так и приклеился к серебряной лилии.
– Мам, а ты динозавров видела?
– Нет, мой хороший. Но я видела что-то интереснее!
– Птеродактиля?
– Еще лучше!
– Ну что?
– Видишь, там вдалеке колышется камыш? А ветра нет.
– А почему он колышется?
– Его колышут…
Миша привстал и глядел на маму с распахнутыми глазами.
– Его колышут речные ведьмы.