Чтение онлайн

– Что, не доводилось здесь бывать, добрый молодец? – И высокая фигура величаво выплыла из полумрака пыточной.

На этот раз государь всея Руси царь и великий князь Иоанн Васильевич, прозванный современниками Мучителем, был одет гораздо скромнее, нежели там, на поле. На одежде практически никаких украшений, разве что дорогой пояс со здоровенным, широким, как у мясника, тесаком, подвешенным сбоку, вот и все драгоценности. Шапки на нем тоже не было – так, кругленькая темная шапочка на макушке, похожая на тюбетейку и именуемая здесь одними тафья, а другими – скуфья. Как правильнее – понятия не имею, да и не в названии суть. Можно сказать, человек вышел на работу и напялил на себя спецовку.

– Здрав буди, государь. – И я самым тщательнейшим образом отвесил поклон, которому меня когда-то обучил Воротынский.

– Я-то государь, – вздохнул он, – а вот кто ты – не ведаю. То ли сакмагон, то ли ратный холоп, то ли воевода, то ли тать шатучий. А может, ты и вовсе израдник [16] , а?

«Если б ты еще подсказал, что означает последнее слово, было бы совсем хорошо, – подумал я, тупо глядя на Иоанна. – Хотя по смыслу и без того понятно, что за ним кроется что-то весьма нехорошее, раз оно еще хуже разбойника с большой дороги, то есть шатучего татя.

«Эта роль ругательная, и я прошу ко мне ее не применять», – заявил Шпак царю Иоанну Васильевичу.

Отважным мужиком был этот самый обокраденный стоматолог. Хотя он тогда еще не знал, что перед ним царь, вот и хорохорился. Посмотрел бы я на него, если б он оказался в моей ситуации, да еще в пыточной, где так сладко-тошнотворно пахнет людской кровью.

Между прочим, свежей.

Однако делать нечего и надо отвечать.

– Промашка, государь, – вежливо поправил я. – Все ты назвал, кроме истинного. Я – фряжский князь из италийских земель, Константино Монтекки.

– Не слыхал я доселе, чтоб иноземцы так чисто на нашенском глаголили, – усмехнулся царь. – В тот раз мне не до того было, а опосля призадумался и мыслю: скрываешь ты кой-что, фрязин, а вот что – невдомек.

– Так мать у меня русинкой была. Ее отец мой выкупил у турских нехристей и женой своей сделал. Она меня и сказывать учила, и в православную веру окрестила, чрез кою я пытки у гишпанского короля принял, а…

– То я слыхал, да токмо сказывать можно многое. Я вон тоже могу тебе поведать, что я – Бова-королевич, – резко перебил меня Иоанн.

– Пошто себя принижать, государь? – раздался вкрадчивый голос из дальнего угла, где темнота была гуще всего, и из полумрака выплыла приземистая фигура.

Ба, знакомые все лица – сам Григорий Лукьянович, собственной персоной. Голова старательно выбрита, хотя и не так тщательно, как у царя. Да оно и понятно – весь в трудах, весь в хлопотах. Воды попить и то, поди, некогда – хлебнул кровушки с очередного пытаемого и дальше пошел трудиться. Даже на обед, наверное, не ходит – сюда приносят. Вон как мяском жареным припахивает. Не иначе как вообще не успел перекусить сегодня. Потому и взгляд голодный. И я даже вздрогнул, вспомнив, где именно нахожусь и что это за жареное мяско. Да и взгляд Григория Лукьяновича, устремленный на меня, был, скорее, не голодный, а изучающий.

Коротконогий Малюта всем своим видом выражал нетерпеливое ожидание очередной команды Иоанна, а уж какая она будет – не имеет значения. Потому и ценит его царь, что этот человек никогда не станет думать о морали, совести и прочем. Кишки у бабы вытянуть? Запросто. Старика за ребро на крюк подвесить? Легко. Дите грудное за ноги да головой об угол? Сей момент. Да ты повели, повели только, царь-батюшка, а уж я расстараюсь!

– Бова – он и есть королевич, коих немерено. Да ежели б и король – их тоже пруд пруди. А ты у нас наихристианнейший государь, – елейно пропел Малюта.

Иоанн недовольно покосился на него.

«Хоть и предан ты, как собака, но и глуп, яко дворовый пес, – говорил его взгляд. – Пошто перебил? Пошто мысль не дал досказать?»

Все это так явственно читалось на его лице, что я неожиданно для самого себя решил продолжить мысль Иоанна, как бы помогая ему.

– Я понял тебя, государь. По-твоему, раз подтверждений, что ты Бова-королевич, никаких, то, стало быть, нет тебе веры, – вежливо заметил я. – Выходит, что и мне, коль я грамоток не имею, веры тоже нет, ибо в таких делах на пустые слова полагаться опасно. Что ж, твоя правда.

Вообще-то рискованно таким образом атаковать самого себя, но лишь с одной стороны. С другой же получается иная картина. Если допрашиваемый выступает в роли добровольного помощника, то отношение к нему должно измениться. Наглость, конечно, но мне почему-то показалось, что нужен необычный ход, который собьет царя с наезженной колеи допроса.

Разумеется, получилось не столь уж оригинально, но голова с лютого похмелья выдавать на-гора нечто посущественнее наотрез отказывалась, соглашаясь исключительно на самое простое – переводить царскую мысль на современный лад и логически развивать ее.

Впрочем, пока хватило и этого. Иоанн даже не сумел сдержать своего одобрения. Довольно хмыкнув, он кивнул на меня и заметил, обращаясь к Малюте:

– Учись, Гришка, яко излагает.

Ну прямо Остап Бендер, когда он выпрашивал стулья у монтера Мечникова.

– Будто по книжице словеса читает, буквица к буквице. И как согласно все.

Ага. Согласно. Осталось только вслед за тем же Мечниковым изречь, что согласие есть продукт непротивления сторон, а потом, как человек, измученный нарзаном, потребовать медку.

А царь меж тем продолжал:

– Такого и на дыбу жалко подвешивать – да что поделать, коль мне охота истину узнать. Али ты ее так поведаешь?

– Я ж очистился, государь. – И тут же вздрогнул, вспомнив о судном поле.

Неудачно он меня выдернул с подворья князя Воротынского. Не вовремя. И вообще, это свинство. Может, у меня психологическая травма. Даже две – чуть душегубом не стал, и чуть любимая не бросила. Меня к психотерапевту надо, а тут – я покосился на Малюту – скорее уж патологоанатом прислан. Во всяком случае, запах аналогичный, да и прочее тоже.

Такое ощущение, что он вот-вот энергично потрет ладошки и бодро осведомится: «Ну-с, с чего начнем, государь? Грудную клетку вскроем или черепную коробку? Воля ваша-с, однако смею предупредить, что тогда тело будет безнадежно испорчено скорейшим летальным исходом, а мы даже не услыхали, какую мощь могут развить его голосовые связки, если воткнуть сюда и туда иголочки, а затем ласково выдернуть у него из бока кусочек мясца вон теми раскаленными щипчиками. Да-да, очень хорошо придумано – и вырываем, и сразу ранку прижигаем. Никакой тебе инфекции, никакого заражения. А затем и послушаем. Как знать, может, сей образчик имеет несравненный голос Шаляпина. Хотя нет, судя по тому что он фрязин, – тогда Карузо. Ах, все-таки трепанацию черепа? Ну как угодно. Вы – ведущий специалист. Можно сказать, светило, божий помазанник, вам и карты в руки».