Чтение онлайн

Я плыл, рассеянно подставляя ладонь под нескончаемый осенний дождик, и радовался, что не поехал верхом – точно увяз бы. Как пить дать. А вынужденным бездельем я не тяготился. Человек зачастую не любит одиночества только потому, что он в это время оказывается в дурной компании. Я одиночество любил. Да и подумать было о чем, благо что обстановка располагала.

Но чем больше я размышлял, тем все больше приходил к выводу, что я неправ. В корне. Нет-нет, ночи с Анютой, как я ее ласково называл, тут ни при чем. Здесь мне каяться не в чем. Не любил я – жалел. А жалеть можно по-разному. Она нуждалась в жалости именно в такой форме. И у кого язык повернется сказать, что ни в чем не повинная девушка не заслужила всего трех ночей любви, да еще на всю свою оставшуюся жизнь?

Зато что касается покушения на царскую жизнь, то тут чем дольше я размышлял, тем все крепче становилась моя убежденность, что убийством царя можно только усугубить все беды.

«Не убий» тут ни при чем. Далек я от христианского всепрощения. Глупое оно. По-моему, прощать зло само по себе означает помогать ему. Да, косвенно. Да, с самыми благими намерениями – авось усовестится, авось сам поймет и раскается. Только тут кудрявый весельчак Авось на выручку не придет. Он дуракам не помогает, и правильно делает. Как раз тот самый случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад. Зло можно уничтожить, лишь противопоставив ему ответное зло – только еще сильнее и беспощаднее. Как в математике. Минус на минус дает… Правильно, плюс, то бишь добро.

Но не всегда. В моем конкретном случае как раз может получиться еще хуже. Как ни крути, но, завалив сейчас царя, я автоматически предоставлю трон наследнику. Вон она, фигурка юного восемнадцатилетнего царевича, который в случае смерти отца станет Иоанном V. Лицо надменное, подбородок вздернут чуть ли не до неба – еще один божий избранник, убежденный в том, что он имеет право творить любые гадости. Может, и не его в этом вина – папашка так научил, но народу от этого не легче.

Я впервые услыхал о старшем сыне царя два года назад, когда плыл в Москву из Твери. Просто донесся разговор двух горожан. Говорили они вполголоса, но суть я уловил: та еще скотина. Дальше – больше. Ни одного доброго слова об Иване-царевиче мне за все время так и не довелось услышать. И до забав батяниных он охоч, и в казнях самолично участвует, и девок насильничать ему в радость.

Получалось, что они с батей одного поля ягоды. Но если Иоанну IV осталось тиранить Русь не так уж и долго – двенадцать лет, то этот, в связи с юными годами, сев на царство, проживет как минимум втрое, а то и вчетверо дольше этой дюжины лет, а двух извергов подряд не выдержит любая, самая долготерпеливая держава. Русь и сейчас-то хрипит от натуги – уж больно тяжкую ношу на нее взвалили.

Да и Годунов слишком юн. Если царевич напялит на себя шапку Мономаха, то навряд ли Борис сможет вылезти в первые. Возьмет Иван и женит брата Федора на какой-нибудь другой девахе, а не на сестричке Годунова, и что тогда? А ведь именно Борис надежно укрепит и украсит столицу. Именно он, а не Петр I отправит первых ласточек – молодых боярских сыновей для обучения за границей, построит массу городов на юге и на востоке, тяжелой уверенной поступью продвигаясь все дальше и дальше. Даже идея завести в Москве первый на Руси университет также принадлежала ему. Впервые власть в его лице проявит заботу о народе во время страшного голода, на который Иоанну было абсолютно наплевать…

Он много еще что сделает, этот смуглый симпатяга с кучерявой, по-юношески короткой бородкой. Но главное – поднимет Русь на ноги, да так быстро, что всего через несколько лет после смерти Иоанна почти без крови оттяпает у шведского короля Ягана, то бишь у Юхана III, все побережье Балтики, вместе с Копорьем, Орешком и Ивангородом, выведя на поле брани огромную и хорошо вооруженную армию, после чего скандинавам останется только смириться с утерей завоеванного и радоваться, что дешево отделались. Что же до Ивана, который будущий Пятый…

Я ни разу не общался со старшим сыном царя, но достаточно было увидеть его лицо. Нет, сама мордашка у него смазливая, спору нет. Но презрительная ухмылка и злобные, как у хорька, глазки все портили. Не зря говорится, что глаза – зеркало души. Судя по ним, наследничек может запросто переплюнуть папашку.

Между прочим, по одной из версий он и погиб именно из-за того, что обвинил отца в трусости, когда тот заключил мир со Стефаном Баторием, и требовал дать ему войско, желая идти сражаться с польским королем. Чуете, какие замашки? А ведь ему к тому времени исполнилось уже двадцать восемь лет. Пора бы начать шевелить мозгами и понять, что Русь и без того истекает кровью. Но нет – хочу воевать, и все тут!

А вывод напрашивался следующий. Иоанн IV есть для Руси зло, Иоанн V – тоже зло, но гораздо б'oльшее. Следовательно, надо оставить в живых Иоанна IV хотя бы до тех пор, пока он не осуществит единственное за последние двадцать четыре года правления крупное доброе дело – пришибет наследничка.

Тут же следом и второй вывод. Самому мне надлежит продолжать действовать тем же образом, в открытую царю ни в чем не возражая, но по возможности добиваясь своего. Не зря на Руси есть хорошая мудрая поговорка: «Богу угождай, а черту не перечь». Черт – это, как вы уже догадались, божий помазанник. Такое вот дикое хитросплетение, возможное только в нашей стране, и, как выясняется, с далеких средневековых времен.

К тому же успехи на этом поприще у меня уже имеются – достаточно вспомнить отмену опричнины, да и не только ее одну. Я же еще успел влезть и в церковные дела. Правда, инициативы не проявлял – оно вышло как-то само собой, когда царь после пересказа неких слухов, ходящих в народе про опричников, перекинулся на покойного митрополита Филиппа. Мол, такие дикие сплетни ходят в народе – уши вянут. Дескать, государь повинен в смерти святого старца, а он, Иоанн, ни сном ни духом. Смещали митрополита с должности епископы с архиепископами, а то, что Филипп умер именно в то время, когда в Тверской Отроч монастырь заехал Малюта Скуратов, так это всего-навсего совпадение. Он, Иоанн, и сам изрядно пострадал от его внезапной смерти, поскольку опальный митрополит так и не успел благословить государево воинство на святое дело по искоренению измены на Руси.

Выдал царь мне все это и выжидающе уставился – поверю или нет. А я лишь киваю головой, выражая сочувствие. Мол, понимаю беду твою, соболезную, но что уж тут. Терпи, государь. Не говорить же прямым текстом, что Иоанн сам приказал Малюте его удавить? Глупо. К тому же, как знать, возможно, что Григорий Лукьянович проявил в этом вопросе неразумную инициативу. Тогда Иоанн и впрямь виноват только в смещении митрополита, но не более того.

Я только поинтересовался, наказан ли кто из числа оклеветавших митрополита, а получив отрицательный ответ, уверенно заявил:

– Потому и винят тебя в народе, царь-батюшка. А вот если б наказал – совсем иное дело. Люди бы точно знали: гневается государь за то, что святого человека до смерти довели, и не просто гневается. Он еще и разыскал истинных виновников.

Тогда Иоанн лишь призадумался, но промолчал. Зато в итоге все так и вышло – послал он стрельцов к соловецкому игумну Паисию, продавшему своего учителя, с повелением заточить его на острове Валаам. Досталось и рязанскому архиепископу Филофею, которого лишили сана, а митрополичьего пристава, то есть надзирателя, Стефана Кобылина тем же указом за жестокое обращение с Филиппом повелел постричь в монахи и отправил на остров Каменный. Короче, всем сестрам по серьгам.

Только убийцу Малюту не упомянул. Забыл, наверное.

Вот и получается, тише едешь – дальше будешь. И никакого тебе хирургического вмешательства – сплошная терапия. И еще один вывод я сделал для себя, исходя опять-таки исключительно из блага страны: всячески при любой возможности стараться повышать авторитет Годунова в глазах Иоанна, потому что вылезать самому в фавориты – боже упаси. Одному не потянуть, и за спиной никого – так и останусь чужаком-фрязином. А без клана верных и преданных в одиночку всей боярской махины не осилить.