Чтение онлайн

— Молодой еще, а совеем… калека, — с сожалением произнес Заболотный. — А я ведь помню, как он в рукопашную дрался. Было дело, один с двумя чеченскими отморозками справился. Надо бы его к Татьяне Павловне доставить. Пусть отлежится.

— У нас сегодня вечером встреча, — сказал я.

— А с кем?

— С Меркуловым, скульптором.

— И я с вами.

— А ты мимо.

— Вот, значит, как? — обиделся Заболотный.

— Нет, правда, там по приглашениям. Тебя в список забыли включить, — мне вовсе не хотелось, чтобы Мишаня вновь тянул одеяло на себя со своей «миссией». Больно ловок. И тут я решил задать ему один вопрос:

— Ты что-то знаешь про Женю, почему мне не скажешь?

Круглые глаза Заболотного стали еще круглее.

— Что я могу знать? Ничего.

— Врешь ведь. За версту чую.

Павел стал подниматься со скамейки, а я понял, что от Мишани мне сегодня все равно ничего не добиться. Может быть, в другой раз, без свидетелей.

— Мы сейчас тебя домой отвезем, — сказал Заболотный. — А завтра с одним человеком познакомлю. Крутой дядя, правой рукой у одного криминального авторитета был, пока того не грохнули. Сейчас у него своя фирма. Вот вы меня к своему скульптору не берете, а я не такой. Я хоть к черту сведу, лишь бы для дела. Цените.

Мишаня еще долго болтал, пока мы ехали к Щелковской, доказывал, какой он хороший и сколько сделал полезного аж для всего человечества. Конечно, ёрничал, но такая уж у него натура, не может обойтись без кривлянья даже в самых важных делах. Он по-своему и не плох, но в малых дозах. Отец Димитрий говорил, что нельзя осуждать человека, у каждого есть шанс исправиться. Всякий человек — образ Божий, даже самый закоренелый негодяй. Христос стоит у сердца каждого из нас и стучит — кто отзовется?

Мне запомнились его слова, сказанные вчера, что осуждение к другому сродни зависти: суди самого себя, чтобы привести себя в порядок, а потом уж выходи на люди. Образ Божий в человеке, пусть он хоть трижды Березовский, надо любить, а дела его ненавидеть. Вот тут мне трудно понять, трудно отделить человека от дел его, наверное, я еще не совсем христианин.

Возле дома Татьяны Павловны мы столкнулись с выпорхнувшей из подъезда Дашей. За ней шел тот длинный очкастый парень, с которым я спорил на квартире у Светы. У которого цель стать Нобелевским лауреатом. Странно, но он был мне даже симпатичен. Я задержался с ними, а Павел и Заболотный вошли в дом.

— Еду устраиваться на компьютерные курсы, — сказала мне Даша. — Вот Слава помогает.

— Два месяца обучения, а потом можно пойти на приличную работу, — пояснил тот. — Не вечно же бананами на рынке торговать.

— И то верно, — согласился я. — Это вы хорошо решили. Жаль, что я сам до этого не додумался. Главное, подальше от Рамзана.

Даша промолчала, но будто вздрогнула от его имени. А мне не хотелось их отпускать, я так давно ее не видел! И тут пришла в голову одна мысль.

— Знаете что? — произнес я. — Приезжайте вечером на Полянку, часам к семи. Пойдем в мастерскую к одному скульптору. Будет интересно.

— Можно, — кивнул Слава. — У меня сегодня день свободный. А ты?

Даша вроде бы колебалась, но потом тоже согласилась.

Они отправились на свои курсы, а я вошел в подъезд. Правда, еще не знал: пустит меня Татьяна Павловна в квартиру или нет? Пустила. Она была вновь пьяна. Старуха-мать также. Прохор ползал по полу между пустых бутылок. Мы с Павлом стали прибирать в квартире, а Заболотный вскоре ушел, сославшись на неотложные дела. Знаю, к кому он навострил лыжи — к Борису Львовичу, я слышал, как Мишаня разговаривал с ним в коридоре по сотовому. Запомни фразу: «Акция прошла успешно». Неужели, Борис Львович решил финансировать его «миссию»? Если так, то у него какие-то дальние цели. Разгромом «Секс-шопа» не ограничатся.

Любую православную идею можно извратить так, что тошно станет. Было вы желание, а деньги найдутся. Взять хотя бы Иерусалимского. Ведь настоящие крестные ходы устраивает, до тысячи людей собирает, с церковными песнопениями. А всмотришься в него повнимательней — копыта торчат, К Церкви сейчас много примазавшихся, прислонившихся, сами опору не имеют и ее раскачивают. Снаружи и внутри. Тяжело Патриарху, его многие осуждают, а за него молиться надо. Чтобы выдержал во всей этой смуте.

Татьяна Павловна сидела за столом и что-то бормотала. Потом вдруг подняла голову, посмотрела на меня, и сказала:

— А если в самом деле продать, что будет? Надо с отцом Кассианом посоветоваться. Нет, не одобрит.

— О чем вы? — спросил я. Прохора я уже покормил и уложил спать Павел мыл на кухне посуду.

— Тяжко мне, Коля. Душа изнылась. Совсем в пучину тянет.

Мне не понравилось ее настроение. Впрочем, с ней всегда было так: то тоска крайняя, смертельная, то веселье навзрыд, до умопомрачения. Но что она хочет продать? Квартиру, что ли? Куда тогда вообще денутся — на улицу?

— Не продавайте, не надо, — сказал я.

— Эх, если бы ты знал, — произнесла Татьяна Павловна с горечью. И умолкла, хотя хотела что-то еще сказать, видно было по глазам.

Какой-то груз лежал у нее на душе. Не выговорить. Может быть, не пришло время? Почему русский человек пьет? — я давно задавался себе этим вопросом. Не как, скажем, француз или американец, а до полного самоистребления. Чтобы в канаву упасть и спать там. Чтобы последнюю вещь продать, кольцо обручальное, крестик серебряный с себя снять. Ведь знает, что пьяницы Царствие Божие не имут, а всё равно пьет. Всё продаст ради этого. Тут не только отчаяние от постылой жизни, пьют и в довольстве, в богатстве, в счастливой семье, в радости. Это как проклятие на всем русском народе — пьянство. Не даром говорится, что водка — кровь сатаны.

Я вспомнил одну притчу: пришел искуситель к праведнику и говорит — пойди и убей того то. «Что ты!» — отказался человек. «Тогда согреши с женщиной». «И этого не будет». «Ну хоть зайди в кабак, выпей, развеселись немного.» Человек подумал и решил: от одной рюмки ничего не случится. Пришел, выпил. А потом и еще, и еще. И к блуднице потом пошел, и, человека, в конце концов, зарезал. Все трагедии на Руси от пьянства, так я понимаю. Но что мне было сказать Татьяне Павловне?

К семи часам мы встретились на. Полянке с Дашей и Славой и двинулись в мастерскую. Сестра, конечно, была с Муркуловым в приятельских отношениях, но вряд ли бы она одобрила то, что я пригласил еще кого-то. Впрочем, я надеялся, что мы растворимся среди гостей. А их действительно оказалось столько, что хоть соли вместо огурцов в бочке. Они праздновали какой-то там День Курска, поскольку, как и сам хозяин, были осевшими в Москве курянами. Пришлось и нам на некоторое время прикинуться их земляками. Но особых расспросов не было.

Мастерская скульптора занимала весь первый этаж одного старинного особнячка, не то что подвальное помещение моей сестры. Здесь могла бы разместиться хоккейная коробка, а сейчас стояли накрытые разной снедью столы, которые потеснили всякие гипсовые фигуры к стенам. Когда мы вошли /нас встретила у входа Женя/, торжество еще не начиналось, гости пока бродили по мастерской, шумно переговариваясь и разглядывая скульптуры. Как я и предполагал, сестра скорчила недовольную гримасу, увидев со мной еще двоих, кроме Павла. Ему она лишь как-то неопределенно кивнула головой, словно им предстояло познакомиться, и бросила едкую фразу: