Царские врата
Шрифт:
А я так и не научилась беляши по-татарски готовить.
Не думать. Убираться надо, а не думать, мать!
–Алена! – крикнула Римма, всовывая голову в дверь предродовой. Я мокрой тряпкой вытирала пыль с подоконников. Две бабы – одна молоденькая, другая постарше – лежали, подняв колени под одеялами, на койках, глядели напуганными глазами.
–Да! – Я подняла голову, тряпку в руке сжала.
–Аленка, слышь… Дохтур наш седня пораньше домой собрался… а у меня, слышь, родня приехала из Казани… десять лет не видались, ой! Подежуришь немножко за меня, да, Аленка? Я седня в ночь, я приду, приду потом… только вот своих встречу… дохтур не узнает… Ты ж ему не скажешь, правда?
–Иди, Римма, иди! Ни о чем не волнуйся!
–Бабеночки, ну как вы? – бодро воскликнула Римма, оглядывая рожениц.
–Ничего! – Молоденькая запрокинула голову. – Когда схваток нет – просто здорово!
Римма обернулась ко мне. Зашептала таинственно:
–Вот этой, молоденькой, у ней первые роды, дохтур симуляцию сделал… Побоялся, долго будет мучиться, а так – с симуляцией – быстро родит…
–Со стимуляцией, – сквозь зубы выдавила, поправила Римму девочка. Закатила глаза. В одеяло вцепилась.
–А-а-а! О-о-о-ой…
–Ори, ори, – добродушно сказала Римма, – пока я здесь, я у тебя и ребеночка приму! А эта, – она исподлобья поглядела на бабу, что постарше, – эта старая… будет кряхтеть – еще ой сколько… И симуляцию делать отказалась…
Роженица постарше молчала. Тени, темные крылья ходили, летели на дне ее широко открытых глаз. Не кряхтела, не орала. Сжимала кулаки, руки вытягивала вдоль тела.
–Бродяжка с вокзала, – зашептала мне Римма на ухо. – Вчера привезли. Старая, роды – первые. Куда его денет, младенчика-то? Отдавать в приют не будет. Сама, говорит, выкормлю… и выращу… На ней лохмотья были – ужас! Сожгли во дворе. Халатик вот ей дали… я – из дома – платье принесу… подарю…
Вокзальная тетка лежала тихо, закрыв глаза. В одиночку боролась с болью. Понимала – говорят о ней.
–Римма, ты иди, – сказала я. – Без тебя справлюсь. Иди.
–Я – ненадолго… вот только родню встречу… покормлю, слышь… и назад…
Стемнело. Под потолком зажглись белые длинные лампы. Я осталась в сомнительном отделении одна, с двумя роженицами.
Первая, молодая, все кричала. Кричала дико, надсадно; умолкала, дышала тяжело и хрипло. Я часто заглядывала в палату, проверяла.
Однажды поглядела – молодая спала. Раскрыв рот, по-настоящему спала! Я даже присвистнула от удивления. Вот это да! Уже наработалась, что ли?
–Схватки у нее куда-то делись, – тихо, прокуренно-хрипло бросила бродяжка. – Сперва приходили как часы. Каждые двадцать минут. А теперь вот – пропали.
–Ну и ладно, – бодро сказала я, – вот и отдохнет.
–А может, это плохо? – спросила бродяжка. Я тайком оглядела ее лицо. На цыганку похожа: смуглая, щеки в морщинах, волосы иссиня-черные, как вороново крыло или чернослив.
–У каждой бабы свои роды, – сказала я как можно веселее. – Ты-то сама как? Скоро будем рожать?
Я произнесла это важно, как заправская акушерка. Бродяжка поморщилась.
–Откуда знаю. Тянет внизу живота. Схватки через пять минут.
–Через пять? Так часто?
–Ну да. Вот опять.
Отвернула голову. Закрыла сливины глаза. Дегтярные волосы крылом накрыли щеку.
–Слушай, а ты не…
–Ребенка примешь, – сказала она хрипло. Подняла колени, почти к подбородку, откинула одеяло, волчьим воем завопила! Руки раскинула, хваталась за железные края койки, будто в лодке плыла тонущей и за борта отчаянно держалась!
–Помогай!
Мокрые смоляные волосы змеями вились вокруг головы.
Девчонка с другой койки ошалело смотрела на нас обеих.
–Давай в родовую! – крикнула я и схватила бродяжку за плечи.
–Как я встану?!
–Просто! Держись!
Я просунула руки ей под спину. Она послушно встала. Босыми ногами ступила по холодному полу – шаг, другой.
Добежали. Дверь. Распахнуть. Стол. Высокий! Бродяжка держала живот обеими руками
–Лезь! Я тебя подсажу!
Я обхватила ее тяжелое тело руками и стала толкать – вверх, наверх.
–Ложись!
Живот шевелился, дышал, дрожал.
Стеклянные шкафы. Опасные инструменты. За прозрачной дверцей шкафа я увидала на лотке тонкие лезвия. Скальпели. Бродяжка хрипела. Я зло ударила локтем стеклянную дверцу. Осколки посыпались на пол. В дыру с острыми зазубренными, колкими краями осторожно просунула руку. Кинулась к родильному столу.
–Погоди… Сейчас!
Легко ударила, полоснула по коже, по теплому, живому, белому, розовому.
Хорошо, не задела лезвием головку. Ход в жизнь свободен.
Ребенок выскользнул наружу стремительно, скользкая, красно-розовая, горячая мокрая рыба – я успела подхватить его.
Мальчик. Мужчина. Солдат.
Не надо – чтобы солдат. Не надо.
А тебя никто не спросит, надо или нет.
Я сорвала с вешалки белый чистый халат. В халат его завернула. Он перестал орать. Бродяжка лежала тихо. Не шевелилась.
Что, и мать заснула, что ли?
–Погляди, какой у тебя сынок…
Сливовые глаза медленно раскрылись. Косили. Дрожали. Стеклянно, горько плыли слезы.
В дверях стояла Римма. Акушерка, тяжело дыша, глядела на меня, на родильницу, на ребенка у меня на руках.
–Ты молодец, – сказала Римма. Губы ее прыгали. – Нажми ей на живот, послед выйдет. Ты на акушерку училась, что ли?
–Нет. Не училась.
Меня колыхали крупные, холодные волны. Будто бы плыла в ночном море, в одинокой лодке, под дрожащими звездами, все плыла и плыла, и не было мне спасения, и не было прощенья.
Я уже взрослый.
Я взрослый, а она – маленькая.
Она стареет – и кажется мне все меньше. Она кажется мне совсем девочкой, особенно когда сидит за кухонным столом вот так, чуть сгорбившись, и на коленях у нее – миска с тестом, и она одной рукой, ловко, смешно перебирая пальцами, будто птичку за крылья хватает, месит тесто. Мне пирожки хочет печь – знает, что я люблю пирожки. Ее пирожки смешные, похожие на птичек, с клювиками.
Мама! Мама! Я очень люблю тебя.
Мы с тобой одни живем, без отца. Ты все мне про него рассказала. И про себя тоже. Я должен был восстать против твоей прежней жизни; но я не восстал, не проклял тебя и не ушел от тебя. Я люблю тебя еще больше.