Чтение онлайн

Осмотрев попавшихся, самодержец повелел выпороть для пущей верности всех и немедля посадить на неделю к тюремным сидельцам, а потом, призвав Малюту Скуратова к себе, спросил:

— Неужно бабы и вправду меня не любят, Григорий Лукьянович?

— Как же такого молодца не любить, Иван Васильевич?! — искренне подивился Малюта Скуратов.

— Так ли уж я хорош?

— Не красная ты девица, Иван Васильевич, лукавить не стану. Но сила и рост при тебе! А о мощи мужицкой и говорить не приходится. Да любая девица от счастья пищит, когда о тебе думает!

— А кто тогда худую молву обо мне на торгах распускает, будто бы я баб силком беру?

— Крамольники все это, Иван Васильевич. Вот увидишь, и дня не минует, как мы их всех повыведем. Будет тогда для Никитки-палача работа.

— Верить я девицам перестал, Григорий Лукьянович. Если отдаются мне, то из-за моего величия царского или из-за страха. Всех баб московских порешить хочу, ни одну в живых не оставлю!

— Да что ты говоришь такое, Иван Васильевич, — посмел воспротивиться сказанному холоп, — понимаю, что молвишь не по лютости, а для красного словца, только ведь твои речи чужие уши могут услышать, а они-то донесут небылицу до королевских дворов. Прости меня за правду, государь, если и перечу порой тебе, то только от большой любви.

Нахмурился Иван, а у Малюты в глазах темень, словно загасили в комнате свечи.

— От большой любви, говоришь? — задумчиво произнес царь. — Ладно, не буду баб живота лишать, а вот за свой позор сполна рассчитаюсь. Вот что сделай, Гриша, пригони на царский двор самых красивых девиц со всей Москвы. Хочу с ними потолковать.

В первый день Великого поста опришники разошлись по домам кликать девиц на царский двор и, следуя указу Ивана Васильевича, выбирали прелестниц. Бояре держали за рукава дочерей и никак не желали их отпускать, но десятники, потрясая над головой государевым указом, оттесняли родителей от чад.

— По велению государя и приговору бояр, велено им быть на царском дворе!

В спор вступали матери и как могли выторговывали девичью невинность:

— Малые они еще, чтобы к государю в услужение идти. Я только вчера доченьку от сиськи оторвала, а ты к царю ее кличешь, бесстыдник! — И уже с надеждой: — Может, вместо доченьки я пойду?

Опришники хохотали от души. Щипали сытые бока боярынь и с сожалением разводили руками:

— Мы бы тебя взяли, хозяюшка, чем дряхлее плоть, тем горячее любовь! Да наш государь Иван Васильевич мало что в этом понимает, велел скликать девиц румяных да молодых. А у тебя щеки что тыква прелая!

К полудню на царский двор опришники согнали сотню самых красивых девиц Москвы.

Родителей за ограду не пускали, и через щели в саженном заборе они могли наблюдать за тем, как переминается с ноги на ногу замерзшее дитя, дожидаясь соизволения государя.

Стылым оказался первый день Великого поста.

Иван Васильевич не спешил, казалось, он задумал заморозить девиц. Государь уже собрал их в один большой и красивый букет, и осталось только подержать его на морозе, чтобы надолго лишить Стольную красы.

Иван вышел на крыльцо. Огляделся.

Великолепен был царь в праздном наряде: шуба волчья, шапка горлатная, на ногах сапоги в красных узорах, в руках посох золотой. Задумался государь: это зимой без красавиц прожить можно, когда холод замораживает не только землю, но и чувства. Но как без девиц быть весной, когда даже талые ручьи наполнены любовью и желанием?

Девки смотрели на Ивана испуганно и походили на ягнят, взирающих волка. Откроет сейчас государь рот и начнет заглатывать их одну за другой.

— Живите себе, бабоньки! — неожиданно разрешил Иван Васильевич. — Не хочу себя радости такой лишать. Только просьба у меня к вам одна имеется.

— Какая же, государь? — выкрикнула одна из девиц, по всему видать, самая отчаянная.

— Спляшите для меня.

— Как же не сплясать, Иван Васильевич, еще как спляшем! А заодно на морозе разогреемся.

— Вот и славненько, давно я девичью пляску не зрел. Только не шибко ли вы тепло одеты для веселого гуляния? Снимайте с себя шубейки.

Девки оценили шутку государя задорным смехом. Мороз в этот день был особенно крепок и стаей сердитых псов покусывал за икры, если бы не полсотни стрельцов с пищалями, разбежались бы уже давно по теплым избам.

— Вижу, что весело вам, государыни, — сверкнул белыми зубами Иван, — только самое шуточное еще впереди! А ну, стрельцы, пособите девицам раздеться, а то длинные телогреи пляскам помешать могут.

Стрельцы, громко хохоча, принялись стаскивать с девиц шубы, срывать платья, и скоро боярышни предстали перед царем в одном исподнем.

Государь продолжал безмятежно:

— Пляски ваши должны быть жаркими, а потому в исподнем вы только запаритесь. Снимайте свои сорочки, девицы-красавицы! Или опять моим стрельцам вам помочь?

Закоченевшими руками боярышни стягивали с себя исподнее и, уже не опасаясь наготы, предстали перед царем, как после рождения.

— Пляшите, девицы! Пляшите! — хлопал государь в ладоши. — Или хотите, чтобы мои караульщики вам кнутами помогли?

Девицы, спасаясь от холода, стали пританцовывать, постукивали себя по бокам, а большая их часть, уже не ожидая спасения, нашептывала молитву.

Нежданно ступила весна на государев двор, того и гляди растопят босые ноги стоптанный снег. Талым ручьем с лиц боярышень сошла гордыня, оставив в глазах только холод. Неужно это те самые злыдни, что хулу про своего господина на базарах разносили? Вот и взрастили опалу. Зима — самое время, чтобы собирать худой урожай.

Государь Иван Васильевич сполна насладился томлением девиц, а потом посочувствовал:

— Что, девоньки? Не пляшется вам без сопелок? Мы сейчас к вам музыкантов покличем, пускай они вам услужат. Эй, Григорий Лукьянович, пускай скоморохи в сопелки подудят. Хочу, чтобы девицам смешно стало.

На зов государя на крыльцо валом высыпали скоморохи, и первым среди них был Черный Павел с бубном в руках. Следом, кривляясь, прыгали дурки-шутихи и карлицы; щипая струны, важно ступали гусельники и скрипотчики.

Государь спустился с крыльца. Оглядел перепуганных девиц. Минуло немало времени, когда царь выбирал супругу, подглядывая за ее переодеванием через дыру в стене. Сейчас же лишь по одному царскому слову боярышни поскидали с себя платья на лютом морозе, не замечая похотливых взглядов молодых стрельцов и не слыша грубоватых замечаний челяди.