Чтение онлайн

Через неделю по прибытии в Москву государь повелел быть Воротынскому во дворце вместе с сыновьями.

Михаилу Воротынскому вернули родительские земли, а старшего князя, Андрея, государь приблизил к себе, сделав рындой. Вот тогда и повстречал молодой княжич Анну, которая однажды явилась на Сытный двор за пирогом, пожалованным царем Иваном батюшке.

Пирог был огромен, окружностью с тележье колесо, и так же толст, как пасхальный кулич. Девица отгибалась под тяжестью царского подарка, который, казалось, был выложен не мятными сдобами, а каменьями, и если бы не сладкий дух, исходивший от печеностей едва ли не за версту, можно было бы подумать, что девица несет огромный валун.

— Красавица, позволь помогу! — предстал перед Анной Андрей Воротынский, словно вынырнул из земли. — Чего так перепугалась? Или больно страшен я?

Обомлела Анна, глядючи на отрока. Хорош был детина — белокур, светлолиц, кафтан из дорогой парчи, и грешная мысль нечаянно опалило юное личико: «Вот если бы повстречать такого молодца на Ивана Купалу… Не устояла бы!»

— Чего же мне тебя бояться, — пожала плечами девица, — помоги, коли охота есть.

— А сама ты кто такая? — принял из рук девицы пирог Андрей.

— Анна, дочь окольничего Данилы Колтовского. А ты кто будешь? — потупила девица глаза.

— Воротынский Андрей. Слыхала?

— Как же не слыхать? Слыхивала. Говорят, батюшка ваш больно суров, с самим государем спорить может.

— Не без того, — согласился охотно Андрей, — на прошлой неделе розгами меня высек, до сих пор краснота со спины не сошла. Хочешь покажу, красавица, ежели не веришь? — Готов был скинуть с себя кафтан детина, и если бы не отчаянный протест Анны, оголил бы спину рында перед девицей, а заодно и перед всей любопытствующей дворней. — Сжалился над нами государь, снял давнюю опалу. Батюшку моего пригрел и меня к себе на службу взял. А без знатных боярских родов никак нельзя, — самоуверенно продолжал молоденький княжич, — на них вся Русь держится. Мои предки еще дедам нынешнего государя служили, и дети мои московским великим князьям служить станут. А ты красивая, Анна Даниловна, на Белоозере я таких девиц не встречал.

Слова отрока сжигали лицо девицы, словно коснулось его полуденное солнце, оставив багряный след.

— Может, плохо искал?

— Я и не искал, Анна, а такие девицы, как ты, приметные очень, издалека видны, будто пожар.

Молодец улыбался широко и так же беззаботно, как несмышленое дитя на родной лик.

— Смотри не опались, детина, — не то шутейно, не то всерьез попугала девица.

И стало ясно Андрею Воротынскому: если ему и суждено когда гореть, то причиной этого костра станут открытые и слегка наивные глаза Анны.

— А меня тебе жалко не станет? — все так же задорно улыбался Андрей.

— Не успела еще привыкнуть, чтобы жалеть, — нашлась быстро Анна.

— Пирог-то у тебя тяжел, видать, государь очень ценит твоего батюшку. Даже столбовым дворянам кусок с ладонь только достается, а Даниле Колтовскому целого пирога не пожалел.

Лестно стало девице от такого сравнения, едва не проговорилась о том, что не всякий раз достается им даже маленький кусочек, а этот пирог именной — пожаловал его государь на свадьбу старшего сына окольничего.

— Видать, ценит.

— Однако любовь государя порой странной бывает, такая, что от нее только на Белоозере и возможно спастись, — перестал улыбаться молодец.

Остановилась она у околицы и произнесла:

— Вот мы и пришли, а вот эти палаты моего батюшки будут.

— Славно отстроился окольничий, в таких хоромах не грешно и князю поживать. А может, за Рюриковича замуж выйдешь, тогда не только домом, степенью велика будешь! — вновь широко улыбался молодчик.

— Если приглянется, так отчего же не пойти?

На щеках проступал румянец, и лико девки больше напоминало наливное яблоко.

— За околицу ты часто выходишь? Или только за государевыми пирогами?

— Как батюшка позволит, — скромно отвечала Анна, не смея глянуть на молодца.

— Со мной непременно позволит, — самоуверенно заявил молодой князь, чувствуя, что понравился девке, и догадываясь о том, что эта их встреча не последняя. — Когда же я тебя увижу, девица-красавица?

— Ох, какой быстренький! Едва заприметил и уже за околицу кличешь. К батюшке и к матушке подойдешь, поклон им низкий отвесишь, а потом воскресным днем и до церкви проводить можешь, — пообещала девица. — А ты пирог-то давай, или до своего дома нести собрался?

Вернул Андрей Воротынский девице пирог, будто сняли с него оковы. Вот сейчас самое время, чтобы девку приласкать, а она юркнула за калитку, оставив в награду ему веселый смех.

С тех пор куда бы ни шла Анна, всюду встречала светлолицего отрока: девица на базар — и он с ней, Анна в церковь, и Андрей идет молиться. Молодец всюду провожал ее верной собачкой. Постоянное присутствие статного отрока было ей приятно, и девица ощущала себя тонкоствольной черемухой, выросшей у подножья величавого дуба. И такова была сила в его ветвях, что подует малый ветерок, и крона тотчас разметает по земле белый черемуший цвет. Вот тогда останутся от красы только голые ветви. Любовь к красивому молодцу не была для Анны бездонным омутом, в который хотелось окунуться с головой, скорее она напоминала святой ключ, студеную водицу которого хотелось бы испить в жаркую пору.

Эту любовь они отведали из одного ковша, делая неторопливые аккуратные глотки, и снадобье горячей свежестью расходилось по телу, лишая сна.

Грех был совсем рядом, но он больше напоминал последний глоток, который сумеет унять жажду. У Анны едва хватало сил, чтобы противиться желанию, и, когда рука молодца касалась ее плеч, земля представлялась топью и норовила убежать из-под ног, и если бы не батюшкины наставления, которые проросли в ее душе занозистым частоколом, отдалась бы молодому княжичу где-нибудь на Девичьем поле.

Анна чувствовала, что Андрей полыхает к ней той страстью, какая напоминает беснующийся огонь. И с каждым днем от его присутствия становилось все жарче и жарче.

Андрей уже не довольствовался тихими прогулками к церкви, он звал девицу далеко за батюшкину околицу, где особенно красноречив июньский соловей.

Все меньше оставалось сил противиться, все заманчивее казалась нескошенная трава, которая могла упрятать с головой тайну, связавшую обоих.

А когда девицу удалось увести подалее от околицы и темень, зная тайну молодых, скрывала их от лукавого глаза, Андрей хватал Анну за все места, вырывая из потревоженного тела стон. Княжич напоминал голодного, истосковавшегося по сытной сдобе путника, поглощая кусок за куском сладкую пряность, он не мог наполнить бездонную утробу. И когда ему уже казалось, что он сумел наконец добраться до самого лакомого кусочка, девка, задыхаясь, осадила его:

— Ну, чего руки-то распустил? Батеньке пожалуюсь!

Эта угроза помогала ненадолго, и молодой князь, словно жеребец в стойле, усердно добивающийся расположения кобылицы, пытался вновь сокрушить неприступную крепость Анны Колтовской.

— Что же ты, краса, не даешься? Все равно моей будешь. Нет тут позора, ежели такое полюбовно случается.

— Чего же я тогда батюшке скажу? Нет уж, дружок, сначала батюшкино благословение, потом государево разрешение, а как дозволит, тогда свадебку сыграем. Как же я на народ смотреть стану, если не уберегусь?