Царский духовник
Шрифт:
А потом, когда какой-то сердолюбец нежданный облил его ведром воды студеной, поднялся Сенюшка и побрел от огня подалее. Добрался он до забора знакомого, где не раз в ночки теплые летние ночевывал, и прилег там на травку зеленую отдохнуть от боли да устали. Тут опять заломило у него плечо ушибленное, стал он стонать, метаться и бредить…
Увидел парнишку покинутого добрый старец пришлый, жалко ему стало отрока… Подсел к Сенюшке старик, оторвал от рясы своей кусок ткани изрядный, помочил его в лужице соседней и парнишке к больному месту приложил. Положил старец к себе на колени голову отрока недужного, волосы спутанные ему расправил, осмотрел ушибы его и ожоги сильные… Опамятовался парнишка, спервоначалу испугался старика неведомого, а потом, видя его уход любвеобильный и заботы кроткие, обрадовался бедный Сенюшка сердцем своим сирым. К тому же и полегчало ему сразу, перестало плечо жечь, и лом в костях ушибленных остановился. Протянул парнишка руку костлявую доброму старику и спросил, проливая слезы благодарные:
– Как звать тебя, дедушка добрый?
– Ах ты, дитятко мое доброе, - умилился захожий старец.
– Вот ведь душа-то чистая. Да зачем же тебе знать, как зовут меня?
– Бога буду за тебя молить, - ответил парнишка.
– Ин скажу тебе: Сильвестром меня звать, священником…
Долго еще отхаживал отец Сильвестр парнишку недужного; за свою жизнь пастырскую приобвык он лечить больных да увечных, для него то привычное дело было.
Тем временем на Варварской улице новая смута пошла. Откуда ни возьмись нахлынули на нее новые толпы голытьбы московской. Были они все хмельны и свирепы, несло от них гарью, копотью и зеленым вином. Во все свои глотки осипшие горланили оборванцы, угрожая кому-то злой местью, карой страшной за пожар московский.
Слепо и гневно искала толпа виновников бедствия народного.
– Кто Москву поджег?
– раздавался крик неистовый.
– Вестимо, кто поджег!
– отвечали другие буяны горластые.
– Чай, ведомо, кто Москвой правит!
– Глинские Москву спалили!
– Князьям Глинским наша беда по душе!
– Обошли царя юного.
– И холопьев их видали!
– Под храмы Божии огонь кидали!
Разливалась дикая, свирепая толпа все дальше и дальше по Варварской улице; каждый вопил во всю мочь, каждый поносил и проклинал Глинских… У многих сверкали в руках топоры и бердыши, другие кольями тяжелыми обожженными размахивали. Сгустился народ на Варварской улице и площади Преображенской так, что один другого давил, теснились все и толкались, кое-где вступали в драку беспричинную, слепую, кое-где те, что послабее, падали на землю, потерявши силы, и, раздавленные тысячью ног тяжелых, тут же со стонами и проклятиями дыхание испускали… Кого только не было в этой толпе обезумевшей! Был тут и черный люд, были и купцы погоревшие, все добро на пожаре потерявшие, были и служивые люди, и чернецы монастырей московских, и дети боярские… Смешались тут старики и молодые, дети и женщины…
Кипела толпа неистовая, все громче становились крики яростные - и опять по всей улице да по всей площади пронеслось имя князей Глинских. Равно проклинал народ и князя Юрия Васильевича, и княгиню Анну.
– Православные!
– кричал какой-то чернец дюжий, из послушников простых.
Растолкал он толпу локтями могучими, взобрался на сруб избы начатой и оттуда громовым голосом кричал толпе бушующей: Православные! То княгиня Анна Глинская извела Москву! Всем ведомо, что ходили к ней ведуны да волхвы всякие… Злобилась литовка поганая на народ православный: велела она кости мертвецов вырывать по кладбищам, велела те кости сжигать, а тем пеплом по улицам московским с наговорами дьявольскими сыпать… И где сыпали тем пеплом, там и пожар занялся силой адовой!
Во всю грудь широкую кричал дюжий чернец; многие слышали речи его злобные, другим повторяли, и еще пуще злобилась и ярилась толпа…
– Идем, народ православный, в хоромы князей Глинских! Не оставим бревнышка на бревнышке!
– Да чего ходить? Чай, давно уж и след простыл губителей наших!
– За царем в Воробьево село уехали!
– К царю пойдем - суда просить!
– Пусть выдает нам чародеев-зажигателей!
Разливались, бушевали те крики; пьянела толпа от ярости, тесноты и ужаса.
МЯТЕЖ НАРОДНЫЙ
Страшен был пожар 1547 года! Не перечесть было москвичам всех убытков великих: сгорели лавки в Китай-городе с товарами богатыми; сгорели монастыри Богоявленский и Ильинский, в пепел обратились бесчисленные дома и хоромы от самых Ильинских ворот до стены кремлевской и до Москвы-реки. Башня высокая, старинная, где хранились запасы пороху пушечного, на воздух взлетела, рухнула с нею и часть стены городской - пали в реку глыбы каменные и кирпичи и запрудили ее плотиною нежданною. За Яузой-рекой все до единой сгорели улицы, где жили гончары и кожевники московские. За Неглинною, на Арбатской улице, сгорела церковь Воздвижения; погорел большей частью Кремль, в золу обратились Китай-город и большой посад. Ни огородов, ни садов не уцелело: дерево углем стало, трава - золой. По сказанию современных летописцев, во время того пожара великого тысяча семьсот человек, кроме младенцев, сделались жертвою пламени.
Велико было отчаяние народное: погорельцы бродили среди пепелища обширного, искали детей, матерей, отцов; не хватало уже им голоса человеческого и выли они, как дикие звери. Летописец говорит: “Счастлив, кто, умирая с душою, мог плакать и смотреть на небо”.
На третий день после бедствия ужасного стали по развалинам обугленным Москвы разоренной ездить бирючи царские, стали погорельцев сзывать на большую площадь кремлевскую: молодой-де царь Иоанн Васильевич на Москву вернулся из села Воробьева.
И вправду, сборище пышное и великое было в этот день на кремлевской площади.
Стекаясь отовсюду к уцелевшим стенам древних храмов кремлевских, дивился усталый, голодный и бездомный люд московский, видя перед собою богатые наряды бояр царских, цветные кафтаны холопей дворцовых, позолоченные и посеребренные уборы коней борзых… Со всеми ближними боярами приехал царь Иоанн Васильевич на Москву - посмотреть на бедствие народное. Были при нем князь Скопин-Шуйский, боярин Федоров Иван Петрович, князь Темкин Юрий, боярин Нагой, боярин Григорий Юрьевич Захарьин, дядя царицын; был и князь Юрий Васильевич Глинский, сын княгини Анны Глинской, бабки юного царя. Кроме этих ближних бояр, собрались на кремлевской площади и многие другие бояре, окольничие и спальники царские.
Молодой царь Иоанн Васильевич сидел на рундуке богатом на паперти собора Успенского и с тревогою оглядывал страшные следы пожара великого: курящиеся еще развалины, груды золы и пепла, почерневшие, закопченные стены храмовые. Шел царю и великому князю Иоанну Васильевичу в эту пору восемнадцатый год, был он росту высокого, строен станом, широкоплеч; чело у великого князя было крутое и высокое, из-под орлиных бровей сверкали очи пламенные, в которых мигом загорался гнев великий и мигом сменялся взором милостивым и кротким; нос был у царя выгнутый, уста тонкие, подбородок острый; едва пробивались у него усы и борода на лице юном. Висела на шее у царя цепь золотая, усаженная камнями самоцветными; запонки на его ф'ерязи алой бархатной горели алмазами.
Беседовал молодой царь Иоанн Васильевич с боярином Захарьиным, а сам нетерпеливо поглядывал на черные тучи народные, что все гуще и гуще собирались вокруг храма Успенского. Безмолвен был народ, и не слышал молодой царь из толпы криков обычных, приветственных. Наплывали толпы сумрачно и грозно…
– Верно ли, боярин, - спросил царь Иоанн Васильевич Захарьина, - что винит народ в беде своей великой князей Глинских?
Замялся на вопрос царский боярин Григорий Юрьевич; был он сердца доброго, враждовал с князьями Глинскими лишь из-за дружбы к остальным боярам, и не хотелось ему князя Юрия перед царем поносить. Покачал он головою, словно бы в раздумии глубоком, и молвил царю:
– Слыхал я что-то, государь, да не больно тому веры даю. Статочное ли дело, чтобы стал народ черный с князей да бояр ответа спрашивать! У князя Юрия завистников много, да и нравом-то он крутенек, - вот и порочат его перед лицом твоим, государевым. Вестимо, погорел, обнищал народ и виновника беды своей ищет.
А кого тут винить? Известно, Божия воля!
Выслушал царь Иоанн Васильевич свояка-боярина, поглядел, как бы дивясь, на его лицо доброе и с легкой усмешкою проговорил:
– А я было мыслил, что ты, Григорий Юрьевич, с князем Юрием в раздоре?