Чтение онлайн

— Мне трудно ответить вам на это, княгиня!.. Да, если вы хотите, то я не совсем самостоятельно действовал и многим готов был бы пожертвовать для того, чтобы сбросить со своих плеч эту роль.

— Многим… но не всем?

— Да, не всем! — твердо и прямо ответил Бетанкур.

— Своим служебным положением и дорогими вам аксельбантами, например, вы не пожертвовали бы? — иронически спросила княгиня.

— Нет, княгиня, ими я не пожертвовал бы! — поднимая голову и в упор взглядывая на Софью Карловну, произнес Бетанкур.

— И… за то, чтобы вы разбили чужую жизнь и чужое сердце, вам дорого было заплачено? — дрогнувшим голосом спросила Софья Карловна. — Сколько сребреников было уплачено вам?

— Я не понимаю вас, княгиня!..

— Ах, Боже мой!.. Чего тут не понять? Это еще от Иуды-предателя ведется; ведь им была оценена и продана драгоценнейшая жизнь!..

— Это уже оскорбление, княгиня Софья Карловна, а оскорбления я даже от вас выносить не стану! Когда позволите вы мне доставить вам отчет и остаток принадлежащих вам денег?

— Мне лично доставлять ничего не нужно. Это было бы равно трудно для нас обоих!..

— Я только что хотел просить вас об этом и искренне признателен вам за то, что вы пришли навстречу моему желанию! — с легким поклоном, подымаясь, произнес Александр Михайлович.

Княгиня тоже встала с места, как бы подчеркивая этим, что считает разговор совершенно оконченным, и произнесла:

— Я пришлю вам адрес того лица, которому вы можете передать все то, что пожелаете передать мне!.. Но прошу вас совершенно не стесняться, и если деньги особенно нужны вам…

— Мне чужое не нужно, княгиня; до этого я еще не упал…

— Одной ступенькой ниже, одной выше — это уже в счет не идет! — с оттенком легкого презрения произнесла Софья Карловна.

Бетанкур почтительно поклонился и вышел из комнаты.

Даже простым рукопожатием не обменялись эти два человека, еще так недавно близкие и дорогие друг другу и теперь навсегда разъединенные.

В тот же вечер княгиня Софья Карловна послала разыскать старого управляющего своей матери и, спустя неделю, получила от него врученные ему Бетанкуром отчеты, а с ними незначительную часть того крупного капитала, который она так доверчиво отдала в его руки. Отчеты она тотчас же, не читая, подписала и приказала немедленно отослать к Александру Михайловичу, деньги же, даже не пересчитав их, отправила в опекунский совет.

Их было сравнительно мало. На проценты с такого скромного капитала жить было нельзя, а потому предстояло проживать капитал. Но княгиня не останавливалась перед этим и не задумывалась ни над чем. Она и вообще была непрактична, а в данную минуту, будучи всецело поглощена всеми обрушившимися на нее ударами судьбы, меньше нежели когда-нибудь была способна остановиться перед материальными расчетами. Кроме того, в ней заговорила и гордость оскорбленной женщины, и ей не только не хотелось сократить свои расходы, но, напротив, она желала блеснуть своей роскошью и ослепить ею своего неверного поклонника.

Софья Карловна наняла дорогую квартиру в центре города, обставила ее с самой прихотливой роскошью, завела дорогих лошадей и ценные экипажи, и на все это, приобретенное без расчета, без малейшего признака разумной экономики, потребовалась такая крупная затрата денег, что даже неопытный, но честный управляющий, помнивший княгиню еще ребенком, решился предупредить и остановить ее.

Но к числу недостатков Софьи Карловны принадлежало образцовое упрямство, и остановить ее было совершенно невозможно.

Обширного круга знакомств она еще себе не составила, но прежние товарищи мужа охотно навещали ее, и вокруг нее мало-помалу собрался тесный кружок искренне и бескорыстно преданных ей друзей, причем некоторые из них пробовали останавливать Софью Карловну от слишком широкого прожигания жизни.

Ей случалось и бессонные ночи проводить в кругу молодежи, и крупные куши она раз или два пробовала ставить на карту, но сквозь всю эту напускную удаль громко звучала и сквозила такая мучительная, такая нечеловеческая тоска, что вчуже страшно за нее становилось.

Вести о серьезном изменении в ее образе жизни достигли до слуха великого князя Михаила Павловича, и он попробовал, по старой памяти, подействовать на княгиню и остановить ее.

Но было уже поздно. И силы были растрачены, и почти все состояние было прожито!

С Бетанкуром Софья Карловна почти никогда не встречалась, но до нее косвенно доходили слухи о его служебных удачах; он быстро подвигался в чинах, к нему открыто благоволил государь, и для княгини уже не оставалось ни малейшего сомнения в том, что большей частью своих удач он обязан был ей и той неблагодарности, с какою он ответил на ее горячую и преданную любовь.

И в ее душе все росло тяжкое чувство оскорбления, и все глубже и мучительнее в ее сердце ныла рана оскорбленного самолюбия и поругания отвергнутой любви.

Так прошло четыре года, которые княгиня провела в Петербурге среди шумной, подчас не строго разборчивой суеты и среди такой беспросветной душевной муки и такого полного душевного одиночества, что она сама боялась признаться себе в них.

В начале пятого года, собрав последние крохи своего состояния, Софья Карловна поехала за границу проведать могилку сына и, прожив там полтора года, вернулась в Россию уже вконец разоренная. К тому же бурные тревоги последних лет расшатали ее силы, нанесли ущерб ее красоте, и в исхудавшей, прозрачно бледной, хотя все еще грациозной Софье Карловне, в густой черной косе которой уже блестели местами серебряные нити, никто не узнал бы той легендарной красавицы, перед которой в удивлении останавливался весь Петербург и перед царственной красотой которой покорно склонилась на одну минуту даже голова гордого и властного императора.

Возвращение княгини на родину застало Бетанкура в полном блеске возмужавшей красоты и удачно сложившейся служебной карьеры, и слух о его крупных удачах и выпадавшем на его долю неизменном счастье тяжелым гнетом ложился на ее душу.

Не то чтобы она завидовала ему; нет, чувство зависти было далеко от нее, но в ее наболевшей душе ропотом непосильного горя вставало сознание несправедливости судьбы, так щедро награждавшей одного и так неумолимо, так незаслуженно преследовавшей другого.

Этот ропот умалял в душе Софьи Карловны веру, а у нее в ее разбитом сердце только одна вера и оставалась нетронутой.

В этот последний свой приезд княгиня никому не дала знать о своем возвращении, никого не вызвала к себе и, поселившись в скромной и сравнительно тесной квартирке, на пустынной и отдаленной в то время Таврической улице, вся целиком ушла в свое уже почти старческое, беспросветное, тяжелое горе.

Единственными ее выездами были поездки на кладбище Новодевичьего монастыря, где лежала ее мать и где, прижавшись измученною головой к родной могиле, она могла, никем незамеченная, выплакать свою мучительную тоску.