Чтение онлайн

Бог знает, о чем думал полковник, сидевший против них в карете и, вероятно, недоумевавший перед странной парочкой, при венчании которой ему было предписано присутствовать, но он не говорил ни слова, и всю дорогу, весьма, впрочем, не длинную, молчание в карете ничем не нарушалось.

«Жениха» и «невесту» ввели в церковь, поставили перед аналоем, и венчание началось. У Кетхен звенело в ушах, и по временам она теряла сознание. Присутствие Максимова рядом с нею производило на нее впечатление чего-то сверхъестественного, точно это был не он сам — его призрак, грозный и беспощадный, перед которым она сознавала себя кругом виноватой. Взглянуть на него она не смела, но всем своим существом чувствовала, что он страшно злится. Когда священник спросил у него: по доброй ли воле берет он девицу Екатерину в супруги? — он так громко и резко ответил: «По приказанию его императорского величества», — что Кетхен вздрогнула от испуга. Потом ее спрашивали, и она что-то ответила, но что — не помнит. Но что она всю жизнь не могла забыть, это когда священник вложил ее руку в холодную как лед руку «жениха» и как его губы прикоснулись к ее щеке. О, как больно сжалось у нее сердце от этого поцелуя!

Потом они очутились вдвоем на паперти. Кетхен стояла перед своим мужем потупившись, как преступница, ожидающая приговора.

— Идите домой, — сказал он, не глядя на нее, — мы никогда с вами не увидимся.

И, завернувшись в плащ, Максимов повернулся к своей «жене» спиной и большими шагами направился в противоположную сторону от их дома.

Кетхен осталась на паперти одна.

Осень в тот год была особенно грязная и мрачная. Казалось, будто солнце никогда не проглянет больше на несчастный Петербург сквозь нависшие над ним черные густые тучи.

Однако Бренн свое обещание исполнил: новый дворец был уже настолько готов, что можно было приступить к торжеству освящения.

В расположении духа государя произошла внезапная перемена к лучшему, все во дворце ожили, приятная новость разнеслась по всему городу. Повторяли наперебой приветливые слова, сказанные такому-то, внимание, оказанное такой-то, и тому подобные отрадные новости. С восхищением рассказывали, какой счастливый вид у императрицы, как повеселели великие княжны, одним словом, ждали в будущем всего лучшего. Не все, конечно. Большая часть общества, упрямые пессимисты, не желавшие забывать прошлое царствование, продолжали скептически относиться к воспрянувшим надеждам и упованиям.

В числе этих последних была графиня Батманова.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! А только тем, которые пострадали, от этого не легче, — повторяла она со вздохом посетителям, съехавшимся поздравить ее с праздником и посплетничать про придворные новости.

Ей спешили возразить, что царская милость простерлась и на опальных: позволено вернуться из ссылки многим, между прочим генералу Бенигсену и графам Зубовым. Но старушка продолжала скептически усмехаться и покачивать головой в напудренном парике.

Рассказы про царские милости пересыпались восторженными отзывами о красоте, величественности и удобствах нового дворца.

— Чудное здание! В нем что-то такое романтическое, средневековое! Так вот и кажется, что в лунные ночи под окнами будут петь трубадуры, а ранним утром из ворот выедет при трубном звуке кавалькада из рыцарей в шлемах и дам с соколами в руках, — мечтательно закатывая глазки, сказала одна из многочисленных внучек хозяйки.

— Но какая в новом дворце еще сырость! — заметил кто-то.

— О, все это очень скоро высушат новыми способами. Государь заявил, что желает переехать непременно к Новому году.

— И чего это ему так спешить? — заметила Авдотья Алексеевна. Это замечание пропустили мимо ушей.

— Как интересен будет сегодняшний бал-маскарад! — воскликнула одна из дам.

— Говорят, при покойной императрице никогда такого праздника не бывало, — имела неосторожность прибавить другая.

— Ну что вы в праздниках понимаете? — возразила хозяйка. — Была ты на последнем празднике князя Потемкина в Таврическом дворце? Ты еще тогда в пеленках была! И не толковала бы о том, чего не понимаешь! Вот это был праздник! А теперь… Да у вас и свечи-то не будут гореть в такой сырости. Вот увидите, что придется вам в потемках прыгать и все завтра с насморком будете. Да еще слава Богу, если одним насморком отделаетесь. Переселяться в дом, когда стены еще не просохли, да ведь это — даже грех, право!

Все молча переглядывались с выражением испуга на лицах. Но старуха, ни на что не обращая внимания, продолжала:

— И пусть бы государь один туда переезжал, но зачем же императрицу с детьми болезням подвергать?..

К счастью присутствовавших, из которых многие уже собирались покинуть опасную гостиную, чтобы в случае беды иметь возможность сказать, что они не слышали дерзостей, произносимых графиней Батмановой, появление князя Лабинина произвело оживление.

— Вот кто нам про торжество в новом дворце расскажет! Ведь ты оттуда? — спросила Авдотья Алексеевна, целуя в голову племянника, в то время как он прикладывался к ее морщинистой руке.

— Оттуда, ma tante [5] , - ответил князь.

Его засыпали вопросами.

— В чем была Лопухина?

— А Апраксина?

— А императрица?

— А великие княгини?

— Все расскажу, мадам, дайте начать по порядку и по старшинству, — сказал Лабинин. — Вам что угодно узнать, ma tante?

— Зубова Валерьяна видел? Был он там?

— Был. А еще что вам угодно знать?

— Ничего больше, батюшка. Теперь, когда Зубов здесь, он сам приедет и все мне расскажет. Расскажи им про наряды скорее, кто в чем был, помирают ведь от любопытства.

Князь стал рассказывать, и в просторной гостиной с золоченой мебелью и зеркалами в белых с бронзой рамах еще некоторое время раздавались громкий говор, звонкий смех и шелест шелка.

А затем все гости разъехались, и у дивана с прямой спинкой, на котором, выпрямившись, как молоденькая, сидела хозяйка, остался только ее любимый племянник, Александр Яковлевич Лабинин.

— И Леонтия Леонтьевича вернули? — спросила старушка, когда стук последней кареты, отъехавшей от ее крыльца, смолк.

— И его вернули. Я с ним сегодня говорил. Он просил меня передать вам свой поклон. Заедет к вам на днях…

— И зачем он все это сделал, скажи на милость? — проговорила старуха, устремляя на своего собеседника умный, пронзительный взгляд.

— Вы говорите про царя, ma tante?

— Конечно, про царя, про кого же больше? Я спрашиваю: неужто вы все не видите, что на него совсем затмение нашло?

— Чем же вы недовольны, ma tante? — не понимая или не желая понимать ее намек, спросил Лабинин.

— Я-то? Мне, голубчик, по истинной правде тебе сказать, все равно. Моя жизнь изжита. Я как будто уж с того света на все, что у вас тут делается, смотрю. Меня уж теперь ничем не испугаешь и не удивишь; мне только интересно знать, чем все это кончится. Ну и жалко, конечно, хороших людей, которые в этой суматохе погибнут… Да что с тобой об этом говорить, ты весь в настоящем, тебе не до того, чтобы в будущее заглядывать, а назад оборачиваться тебе не стоит: ты там ничего не увидишь, у тебя еще прошлого нет.