Чтение онлайн

— Как звать, молодец? — спросил Государь.

— Иван Стрельцов, Ваше Величество! — отчеканил гвардеец, сверкая синими глазами.

— Откуда родом?

— Из села Верякуши Лукояновского уезда Нижегородской губернии!

— Семья, детки есть?

— Есть Ваше Величество: жена Дуня, сын Тимошка и дочь Катенька!

— Как служит? — спросил Государь, слегка обернувшись к поручику.

— Отменно, Ваше Величество! Отличник! Стрелок от Бога!

— Распорядитесь выделить Ивану Стрельцову из «царской шкатулки» пятьсот рублей и перевести в дворцовую охрану, — сказал Государь кому-то из свиты, что толпилась за его спиной.

Ивану в срочном порядке выдали нагрудный серебряный крест Семеновского полка, погоны унтер-офицера и препроводили его в Царскосельский дворец.

Так он поступил в распоряжение Дворцовой полиции, где стал именоваться «царским телохранителем». Никакой особой спецподготовки ему проходить не пришлось, только инструктаж, согласно которому он становился невидимкой — это повелось еще со времен Государя Александра Александровича: его раздражала явная опека охраны. Так что если он не стоял при полном параде на карауле во дворце, остальное время приходилось буквально ползать по кустам и сопровождать Царскую семью, передавая дозор от одной группы охраны другой. Эта по большей части скрытная, секретная служба научила Ивана терпению, молчанию и бесстрастию.

Когда Иван отослал домой деньги из «царской шкатулки», к нему приехала жена Дуня, проведать мужа, посмотреть на столицу и кое-что прикупить детям и для домашнего хозяйства. Жандармский офицер тщательно проверил документы Дуни, допросил её и аккуратным почерком всё записал в журнал, чем весьма напугал деревенскую женщину и заставил её уважать мужа до страха. Ивану для размещения жены выделили квартиру и дали трое суток увольнения. Первые часы свидания Дуня уважительно приглядывалась к супругу. Она с пониманием приняла его суровую неразговорчивость, подчеркнутую аккуратность и новую для себя жесткость во взгляде. Уж она-то в полголоса причитала: «Соколик мой ненаглядный, супружник родненький, гордость наша!» Но вот в квартире появилась прислуга — статная молодая женщина с миловидным черноглазым лицом в белом кружевном переднике, по-благородному, с приседанием поздоровалась, назвалась Милицей — и стала молча убираться и готовить обед.

— Это еще зачем! — возмутилась Дуня. — Я его жена, и я сама стану хозяйствовать при муже!

— Не положено! — хором сказали Иван с Милицей, как-то очень уж дружно и слаженно.

Дуня поначалу-то проглотила обиду и затихла, но в грудь её объемную, будто ядовитая змея, приникла ревность. Она даже обращаться к супругу стала по имени-отчеству. Прислуга быстро и привычно убралась, накрыла на стол по-городскому со скатертью, хрустальными салатниками и салфетками. Рядом с кареглазой энергичной Милицей Дуня чувствовала себя деревенской простушкой, неотесанной и пахнущей потом и сеном. Между ними — её законным супругом и этой молодкой — что-то было! Они понимали друг друга с полуслова, их связывало одно государственное дело, очень важное и непонятное простой сельской женщине.

Отведала Дуня столичных разносолов и еще больше пригорюнилась: уж больно всё было вкусно и непривычно, одно слово «по-царски». Ну ничего, думала она, скоро наступит ночь, и уж она сумеет восстановить святое супружеское единство!

Но не успели они доесть десерт — эту сладкую французскую трясучку под названием «бланманже»… Не успели вознести благодарственную молитву после вкушения трапезы…

…Как в дверь кто-то резко постучал, и на пороге вырос вестовой.

— Унтер-офицер Стрельцов?

— Так точно! — вытянулся Иван, грохнув опрокинутым стулом.

— Вам надлежит немедленно явиться во Дворец в связи с чрезвычайными обстоятельствами! Гостья обязана удалиться сей же час!

— Что случилось, господин подпоручик?

— В Киеве стреляли в премьера Столыпина, — хмуро буркнул вестовой. — До окончания следствия мы все на военном положении.

Так прервалось долгожданное свидание. Так прервалось в жизни Ивана и Евдокии нечто очень важное, что им уже не удастся соединить никогда.

Дуня собралась восвояси и вернулась в село. Она даже не стала заезжать в столицу, не купила детям гостинцев. Евдокия вернулась в село с горькой обидой. Не заходя в собственный дом, она постучалась в дверь избы, что стояла на краю, у самого леса. Ей открыл Бирюк в исподнем — одинокий мужчина, тайно воздыхавший о ней. Дуня ввалилась в сени, громко хлопнула дверью, зарыдала во весь голос и в беспамятстве упала Бирюку на дремучую грудь.

Полгода после покушения на Столыпина продолжалось следствие. Дело осложняло то, что террорист Богров, оказывается, был агентом охранки и даже сам предупредил киевскую полицию о готовящемся теракте. Начальство только личным вмешательством Государя было оправдано и прощено. Все посещения Дворца находились под бдительным присмотром, казалось муха не пролетит. …А тут этот странный мужик в голубой рубашке — ходит себе, где вздумается.

— Кто таков? — спросил Иван поручика, впервые увидев столь необычного человека.

— А, этот! Новый он — фамилия вроде такая, — сказал тот, махнув рукой. — Не тревожься, это царский любимец. Его две комиссии проверяли — чист, как стеклышко! Велено всюду пропускать.

Иван с поручиком сидели в густых самшитовых кустах и были уверены в невидимости. Однако мужицкие сапоги остановились, правый шагнул сквозь прореху в кустарнике — и вот он возвышается над сгорбленным Иваном и смотрит сверху вниз, заложив огромные ладони за кожаный ремень.

— Деревенский? — тихо спросил он.

— Так точно, — ответил Иван вполголоса.

— Верующий? — Казалось мужик своими пронзительными глазами прожигал его до самого дна души. — В церковь ходишь?

— Да, хожу.

— Ты вот что, Ванюш, — сказал мужик оторопевшему Ивану. И откуда тот узнал его имя? — Что бы не говорили благородные, — он небрежно кивнул в сторону поручика, — ты крепко верь: Государь наш и его семейство — святые! Когда убьют Царя-батюшку, Царицу и всех деток — их светлую память начнут обливать грязью. А ты не верь! А когда Бог за это русский народ станет наказывать, и прольется много крови — ты знай, что всё это Господь попустил за неверие и предательство Божиего Помазанника. И будь крепок в вере и не отчаивайся. Так будет. — И вдруг исчез.

— Пророк безграмотный! — едва слышно выругался поручик.

— Что-то страшно мне стало, вашгродь, — прошептал Иван. — Никогда ничего не боялся, а тут как молния по башке стукнула. Силён, мужик! Сразу видно — Божий человек!

— Брось, Иван. — Поручик хладнокровно провожал удаляющуюся голубую рубашку цепким взглядом. — Империя — это же такая крепость! Да чтобы державу нашу сломить, да чтобы Царя убить, да еще с семейством — нет, этому не бывать. Никогда!

Тот разговор с бородатым мужиком Иван запомнил на всю жизнь. Он даже с этим парализующим страхом ходил на исповедь к священнику, только батюшка, сжав губы, кивнул: