Чтение онлайн

Пуришкевич давно уже обратил внимание на деяния «старца» и начал заносить в специальную тетрадку сведения о его «подвигах», в результате собрался внушительный «манускрипт».

— Ну и га-ад, — проговорил он однажды с нехорошим изумлением, перелистывая страницы «манускрипта», — надо же как густо наследил... Как муха после обеда на помойке — та обязательно стремится найти чистое тёплое место и нагадить. Куда ни сунься — всюду пятна... И как его только раньше не шлёпнули?

Пробовали шлёпнуть, Владимир Митрофанович, пробовали, да не получилось.

Пуришкевич предложил нескольким своим знакомым — довольно близким людям, не способным на него донести, хотя доносы всосались уже в кровь наших соотечественников, въелись в кожу, в кости, в мозг, проникли не только в плоть, но и в дух, в душу, — убить Распутина, но ни один из них не согласился составить Пуришкевичу компанию.

— Разве дело в самом Распутине? Копай, Владимир Митрофанович, глубже — дело не в нём, а... — Человек, который затеял с Пуришкевичем этот разговор, давний его знакомый, перешёл на шёпот, словно бы боялся ищеек из охранного отделения, которые всовывали свои уши во все замочные скважины. — Дело в самом царе. В царице, погрязшей в метафизическом мраке, в атмосфере неверия, окружающей их, в прогнившем троне. Трон надо основательно ремонтировать...

— Не трон, а строй, — поправил Пуришкевич.

— Какая разница? Всё едино. Если в кресле просели пружины и сопрела подкладка, то и пружины и подкладку выбрасывают. Если отвалилась ножка, вместо неё вытачивают и ставят другую. Странно только, почему новой ножкой этой оказался неграмотный, пахнущий онучами мужик, а не кто-нибудь из великих князей, Николай Николаевич, допустим, или Дмитрий Павлович... Или родной брат царя Михаил Александрович.

— Михаилу нельзя — женился не на той бабе!

— А русскому мужику, живущему в глубинке, на это плевать! Ему важно, чтобы у него был дома хлеб да в воздухе не пахло порохом. А кто будет сидеть на троне и кто станет подпирать этот трон — глубоко чихать!

— Что же касается Николая Николаевича, то он сам бы, собственными руками с удовольствием придушил бы Распутина.

— Я знаю. Говорят, царь подписал указ о смещении Николая Николаевича из главнокомандующих благодаря Распутину.

— Говорят...

— Широко шагает рыбоед в надегтяренных сапогах!

— Ну, что, бьём по рукам? — предложил Пуришкевич. — Надо бы эту вошь изловить и давануть её ногтем.

— Не могу!

— Объясните, ради Бога, почему? Ведь Россия гнить начала именно с этого прыща!

— Избавьте от объяснений, Владимир Митрофанович, прошу вас! Очень не хочется пачкать руки!

Не стоит укорять тех, кто отказал Пуришкевичу, ибо всё дело не в них, а в царе: за Распутиным стоял сам Николай. Поднять руку на Распутина — это одно, на царя — совсем другое. Поэтому давайте не будем строго судить ни Маклакова, ни Шульгина, ни многих других...

Всякий на месте Пуришкевича остановился бы, но только не Пуришкевич — Владимир Митрофанович был человеком твёрдым, не привыкшим пасовать, он был уверен, что сообщников себе по «святому делу» обязательно найдёт.

— Не вся Россия ещё испакостилась, не вся, — мрачно произносил Пуришкевич и садился за сочинение очередной громкой речи в Государственной думе.

После одной такой нашумевшей речи ему неожиданно позвонил князь Феликс Юсупов, спросил тихо, вежливым голосом:

— Владимир Митрофанович, мы могли бы с вами повстречаться?

Пуришкевич не стал интересоваться, зачем эта встреча нужна, ответил коротко:

— Конечно.

— Когда и как?

— Завтра утром, допустим... Вам удобно?

— Вполне, — ответил Юсупов. Хотя и был Пуришкевич трудным человеком, а Юсупову с первой минуты было легко с ним общаться. — Вопрос номер два: где? Где встретимся?

— У меня на квартире. За чашкой хорошего утреннего чая. У меня есть роскошный чай из последних поставок двору его императорского величества и запас бразильского рафинада.

— Бразильский рафинад — это хорошо, это очень серьёзно при нынешних талонах на сахар. — Юсупов засмеялся. — Смотрите не попадитесь, Владимир Митрофанович, на глаза рабочим Путиловского завода!

— Постараюсь не попасться! — Пуришкевич недовольно хмыкнул.

Наутро Феликс Юсупов был у Пуришкевича.

— Скажите, как вы относитесь к такой фигуре, как Распутин? — спросил он у депутата.

— Премерзко. А почему, собственно, князь, вы задаёте этот вопрос?

— Я читал вашу последнюю речь в Думе и восхитился вами: вам, в отличие от многих, дороги интересы России.

— Как всякому русскому человеку. Впрочем, сам вопрос, князь, позвольте заметить, несколько неприличен в моём доме.

В этой фразе был весь Пуришкевич — резкий, незамысловатый, влюблённый в Россию, не способный к интриге, если вопрос касался русского человека, он и внешностью своей соответствовал характеру. Юсупов очень хорошо рассмотрел его — раньше встречаться с Пуришкевичем не доводилось: собранный из мышц, и только, кажется, из мышц, этакий кусок мяса, способный, несмотря на грузность, легко перемещаться, — у него была бесшумная походка охотника, умеющего незаметно подкрадываться к зверю, обритый наголо, с блестящим черепом и крохотными толстыми стекляшками пенсне, совершенно чужими на его лице, Пуришкевич производил впечатление на людей. На одних — хорошее, на других — плохое.

— Не обижайтесь, Владимир Митрофанович, — Юсупов сделал мягкий жест, — я же пришёл к вам не ссориться. Распутин у всех — не то чтобы соринка в глазу — бревно. Настоящее бревно. — Юсупов, подыскивая нужные слова, умолк на минуту.

Пуришкевич медленно наклонил голову:

— Согласен!

— От этого бревна, Владимир Митрофанович, надо освобождаться, иначе Россия совсем ослепнет.

— Что вы предлагаете, князь?

— Убрать Распутина.

— Убить в общем-то нетрудно, трудно спрятать тело. Обязательно останутся следы. Вы понимаете, чем это чревато?

— Прекрасно понимаю.

Пуришкевич неожиданно смутился. Это смущение было очень странно видеть. Он коротко покашлял в кулак.

— Извините меня, Феликс Феликсович, я обещал вас угостить первоклассным чаем, а чай на стол не поставил. Я это сейчас сделаю, потерпите минутку... Прислугу я отпустил, она не нужна нам при нашем разговоре, я всё сделаю сам.

— Не надо, Владимир Митрофанович. Разговор будет коротким. Либо мы договоримся, либо не договоримся, одно из двух. Третьего не дано.