Чтение онлайн

Крылья носа у Распутина по-негритянски расширились, глаза вспыхнули — «старец» разволновался.

— Оставьте меня в покое! — потребовал он. — Дайте человеку жить! Всё одно и то же: я да я! Говорю тебе, что хочу покоя. Не надо мне хвалы! Не за что меня и хулить! От всего этого я устал. Голова начинает кружиться. Кажется, живу в тиши, а выходит, что кругом все галдят. Кажется, в России есть больше о чём писать, чем обо мне! — Он перешёл на скороговорку, начал глотать буквы, съедать слова — Распутин тонул в собственной речи, сделался совсем красным.

Лапшинская подумала: «Не понадобится ли лекарство?»

— И всё не могут успокоиться! — кричал «старец». — Бог всё видит и рассудит, были ли правы те, кто на меня нападал! Говорю тебе, я маленькая мушка, и нечего мною заниматься! Кругом большие дела, а вы всё одно и то же: Распутин да Распутин!

«Старец» закашлялся, схватился рукою за грудь, скорчился, хотел швырнуть рожок аппарата на пол, чтобы больше не говорить, — Лапшинская метнулась было вперёд, подхватить этот рожок, но Распутин снова поднёс его ко рту: — А мне плевать! Пишите! Ответите перед Богом! Он один всё видит! Он один всё понимает, Он рассудит! Коли нужно — пишите! Я больше ничего говорить не буду! Да нечего говорить-то! Врать можно сколько угодно! Ответ придётся держать! Сочиняйте! — Распутин расслабленно махнул рукой: что-то в нём перегорело, спеклось, свечечки в глазах угасли и сам он весь как-то потух, сделался ниже ростом, жилистее. Лапшинской стало жалко его. — Сочиняйте! — повторил Распутин. — Говорю тебе — наплевать! На всех наплевать! Прежде волновался, принимал близко к сердцу, теперь перегорело. Я понял, что к чему и зачем. Говорю тебе — наплевать! Пусть все пишут! Все галдят! Меня не тронут. Я сам знаю, что делаю, и знаю, перед чем отвечаю! Такая, видно, моя судьба! Всё перенесу... уже перенёс много! — Он перешёл на шёпот, Лапшинская не верила, что корреспондент, на которого упал этот поток, слышит Распутина, она сама перестала слышать «старца». Но Распутин всё говорил, говорил, говорил. — Уже перенёс! Говорю тебе, что знаю, перед кем держу ответ. Ничего не боюсь! Пишите сколько в душу влезет. Говорю — наплевать! Прощай! [13] — Он обессиленно отшвырнул от себя рожок, тот повис на толстом, оплетённом хлопковой нитью проводе, ударился о стену.

Распутин поглядел на Лапшинскую, хотел что-то сказать, но вместо этого крякнул и бегом понёсся к выходу. Лапшинская невозмутимо посмотрела вслед, пристроила брошенный рожок на специальный хромированный крючок, прибитый к стене, поправила бумаги, лежащие на столе, — к походам «старца» она относилась как к чудачеству, которое надо прощать, как к болезни... А болезнями все мы наделены, все ходим под Богом! Подумала лениво: «Как же она выглядит, эта Лебедева? Богатая небось!»

Через тридцать минут в прихожей возникли странные нищенки, которые являлись в прошлый раз, — тихие, безносые, скорбные, с упрямыми глазами. Лапшинская ещё в прошлый раз поняла, что хоть и тихие они, но настырные, бедовые, совладать с ними будет трудно. Лица нищенок были закрыты чёрными платками. Видны были только глаза.

— Нет старца! — глуховато произнесла одна из нищенок, видать, главная, поправила платок.

— Его нет, уехал. Может, вам денег надо?

— Нет, нам нужен Распутин, — упрямо произнесла старшая нищенка.

— А деньги не нужны?

— Не нужны!

— Странно! В первый раз вижу людей, которым не нужны деньги. — В голосе Лапшинской возникли неприязненные нотки.

Нищенка это засекла, повернулась, властным взмахом руки послала свою ораву к двери.

— Мы придём ещё! — сказала она на прощанье.

Распутин вернулся домой в середине ночи, довольный, пьяный, с растрёпанной бородой, пахнущий вином, в прихожей неожиданно пустился в пляс. Заспанная Лапшинская выглянула из своей комнаты, всё разом поняла и улыбнулась: если бы она была мужчиной, то поздравила бы Распутина с победой.

— Те ужасные побирушки приходили снова, — сообщила она.

— Тля! — весело выкрикнул Распутин. — Тли!

— Страшные очень!

— А-а! — Распутин беспечно топнул ногой. — Чего тлей бояться! — Снова притопнул, поиграл сапогом, выворачивая его на паркете так, что по стенам побежали зайчики. Распутин умел плясать лихо, ему удавалась даже присядка, требующая молодой ловкости, сильных ног и хорошего дыхания, удавались гопак, «яблочко» и «камаринская», Распутин гордился тем, что умел плясать. — Тля и есть тля! Чего её бояться?

Вдруг он прервал пляску, помрачнел и замер посреди комнаты.

— Чего, Григорий Ефимович?

— Да вот, понимаешь, какое дело. — Распутин мрачно поскрёб макушку, — никогда не выигрывал никаких призов, а тут на тебе, сегодня выиграл на ипподроме. Чует моя душа — неспроста это! Чёрт меня дёрнул выиграть на лошадке! В жизнь ни во что не выигрывал. — Он хлопнул длинной рукой по колену, крякнул. — Выходит, быть беде! А какой беде? — Он пытливо, злыми, острыми глазами глянул на Лапшинскую. — С германием схлестнёмся? Или с этим самым... с Пуанкарою поругаемся? А? Иль что-то другое? Но и то, и другое, и третье — плохо! Йй-эх! — Он резко покрутил головой, словно ворот просторной шёлковой рубахи давил ему на шею. — В жизнь не выигрывал, а!

— Что делать, Григорий Ефимович?

— Примета плохая. Ой какая плохая примета! — От прежнего Распутина и следа не осталось, посреди комнаты на натёртом скользком паркете стоял кривоногий озабоченный взлохмаченный мужичок, скорбел об ошибках, думал о детях и доме, о том, как бы избежать ошибок в будущем, о хлебе и о себе самом. — Это же антихрист на нас наваливается, антихрист! Ладно, — он вздохнул, — покумекаю, поприкидываю, что можно сделать. От напасти надо отбиваться, и если мы её не сожрём, она сожрёт нас.

Через несколько минут дом погрузился в темноту — Распутин уснул.

Весь Петербург знал, что Распутин относится к бесцеремонной семье хлыстов, запрещённой когда-то Александром Вторым, и весь Петербург — весь! — не верил в то, что Распутин — настоящий хлыст. Настоящие хлысты — угрюмые, замкнутые люди, чурающиеся всякого общения, и если уж они с кем-то общаются, то очищают человека от греха, словно банан от кожуры, а Распутин знался со всеми, кому не лень, от греха очищал только женщин — способом проверенным и древним, и это вызывало лютую ярость оскорблённых мужей, обманутых любовников, мужчин света — они никак не могли примириться с «хлыстовством» Распутина, и если уж Распутин не боялся организованной оравы нищенок, то мужчин, когда они собирались в кружок и что-то замышляли, боялся. Не потому ли он выиграл на скачках, что оскопят его петербургские рогоносцы?

Вообще-то сибирские хлысты по сути своей были людьми работящими, усердными, очень тёмными, своей темнотой гордились, а ещё более, чем собственной темнотой, гордились «некнижными рыбарями и безграмотными архиереями», проповедующими учение Кондрата Малёванного о том, что каждый хлыст есть «царь над царями, бог, во плоти пришедший», по этому учению всякий хлыст получал отпускную, мог делать что хотел, кроме одного — признаваться в том, что он хлыст. Как ни бывал загулен и пьян Распутин в компаниях, как ни размягчался, обласканный женщинами, он ни разу не сознался в том, что он — хлыст. Малеванщина тех, кто признавался в причастности к хлыстовству, карала строго, — случалось, людей находили мёртвыми.

Сам Кондрат Малёванный в 1895 году был заключён в Казанскую психиатрическую лечебницу, что, как известно, было хуже тюрьмы, но дело помешанного Кондрата не увяло, а наоборот, расцвело, перекинулось далеко в Сибирь, к Байкалу. Среди малеванцев не существовало такого понятия, как стыд. Женщины в молитвах обнажались до пояса, трясли прелестями, показывая тем самым, что Христос был распят на кресте обнажённым и наготы стесняться нечего; пением молитвы «Кресту Твоему поклоняемся» женщины «объясняли, что они хотели показать, как Христос воскрес и снял с себя гробные пелены». Очень часто во время молитв женщины бросались к мужчинам, страстно прижимались к ним, одаряли долгими, взасос, поцелуями, принимали неприличные позы. Это считалось у хлыстов нормой.

«Хлыщу, хлыщу, Христа ищу» — была когда-то у хлыстов популярная религиозная песенка, которая, по нашим понятиям, вряд ли годится для молитвы или церковного хора.

Н. Н. Евреинов [14] , издавший брошюру о Распутине ещё в двадцатые годы, отметил, что «старец» особенно был увлечён «обрядом умовения ног»: в бане его окружали несколько женщин и одна из них, самая молодая, самая пригожая, обязательно мыла ноги из оловянной шайки. Распутин отождествляет этот обряд с тайной вечерей, с «картиной умовения ног Христа Марией Магдалиной», что «влекла Распутина к инсценировке этого события, с безудержием половой психопатии, обращающей чуть ли не каждую подходящую поклонницу старца в блудницу Марию, униженно моющую ему ноги».