Чтение онлайн

— Написано у тебя, отче, славно, но все это столь сурьезно, что надлежит читать вдумчиво да неторопливо, а меня тут как на грех бояре заждались. Давай-ка я опосля их прочту, после чего и поведаю, что о сем мыслю.

Священник с видимым разочарованием кивнул и удалился. Иоанн сдержал свое слово, продолжив чтение уже вечером. Теперь он мог безбоязненно смеяться и даже позволять себе комментировать, пускай и мысленно, то или иное. Особенную иронию вызвали у него хозяйственные пометы.

«Да неужели родители и сами не знают, како чад воспитать, да с наделком замуж выдать? — усмехался он. — Неужели они без мудрого наставления протопопа не будут потихоньку откладывать для приданого дочери с самого ее рождения: и платье, и саженье, и монисто, и суда оловянные и медяные?

Или вот тоже мудрость несказанная — како детям отца и мать любить, и беречь, и повиноваться им, и покоить их во всем. К чему она? Тот из детей, кто любит своих родителей, и без этого поучения их любить будет, а коли попался звереныш, которому плевать на мать с отцом, так грози ему чем хочешь — все без толку. С другой стороны, если оно хотя бы десяток таких напугает — уже хорошо, а ведь их только запугать и можно».

Иоанн перевернул лист и вновь прыснул от смеха. Снова протопоп за свое принялся. Это ведь додуматься надо — учить бабу, что ей надо ткать, прясть, да остатки и обрезки беречь. Эх, чтобы глупая делала, если бы не отец Сильвестр. Ведь самой ей, неразумной, ни за что не догадаться, что всякие остатки и обрезки, камчатые и тафтяные, и дорогие, и дешевые, и золотное, и шелковое, и белое, и красное, и пух, и оторочки, и новое, и ветхое — все надо прибрать, причем мелкое в мешочках, а остатки свернуть и связать, а потом все разобрать, сосчитать и спрятать.

А вот тоже весело. Теперь он повествует, как всякое платье кроить и вновь обязательно про остатки и обрезки. «Дались же они ему, — усмехнулся Иоанн. — Да неужели домовитая хозяйка без его мудрости выбросит все, что останется после пошива одежи? А коль и найдется такая, то ей и поучение не поможет, потому что она и без него знает, как надо делать, а иначе поступает не от незнания, а от лени».

Он перевернул следующий лист, долго вчитывался в рядок ровных буковок — писал отец Сильвестр, как и жил, выстраивая их одну к одной, невольно залюбовался затейливыми, но в то же время и аккуратными завитушками, и устало отложил мачку бумаги в сторону. Дальше такое читать было не под силу. Нет, он, конечно, выполнит данное протопопу слово и одолеет весь его труд, но не за один же вечер — уж больно тягостно. Хотя…

Тут Иоанн призадумался и лукаво улыбнулся. А ведь и впрямь нет худа без добра. Прямо в точности, как учил Федор Иванович, утверждая, что и в плохом всегда кроется что-то хорошее, пускай и малое. Коль отец Сильвестр из-за своих помет стал гораздо реже ходить на «царские думки», то пускай он их и дальше творит. А чтобы подольше все это растянуть, он, Иоанн, ему и сам кое-что присоветует.

«А сейчас подамся-ка я к Настеньке, а то заждалась уже, моя лапушка», — с нежностью подумал он, с облегчением отрываясь от титанического труда протопопа и устремляясь на царицыну половину. Непрочитанные листы с пометами отца Сильвестра он на всякий случай прихватил с собой — вдруг улучит часок для чтения между… Ну, словом, между, и все тут.

Улучить не получилось — нашлись занятия поинтереснее, да такие увлекательные, что забрать пометы обратно Иоанн забыл напрочь. Вспомнил он о них лишь ближе к следующему вечеру, собравшись на сей раз честно одолеть все до конца. Однако скучавшую Анастасию тоже заинтересовали оставленные супругом листы протопопа. Читала она плохо, по складам, но пару листов одолела и вдруг набрела на такое, что ее не рассмешило, а, скорее, расстроило. Не преминула Анастасия поделиться этим и с Иоанном, процитировав очередную мудрость отца Сильвестра, где повествовалось о том, как детей учить и страхом их спасать.

— Неужто без страха вовсе нельзя?! — возмущенно осведомилась она у супруга. — Да как же у него язык повернулся такое написать?! — и прочла начало поучения, где предлагалось наказывать сына в юности с тем, чтобы он упокоил своих родителей, и предлагалось бить дите не жалея. — Выходит, коли его не бить, то он тебя и покоить не станет? Да где ж он любовь такую встречал, чтобы она из-под палки была?!

В гневе Анастасия была еще красивее, чем обычно. Иоанн, как завороженный, любовался нежным румянцем на ее щеках и участившимся от возмущения бурным дыханием, которое круто вздымало ее полную грудь, соблазнительно колыхавшуюся под тонкой ночной рубахой. Очнулся, лишь когда она — чего раньше никогда не делала — напустилась на него самого:

— И ты тоже собираешься с нашими детками так вот, как он советует?! — и медленно прочла: — «Аще бо жезлом биеши его не умрет но здравие будет».

— Ну, ежели он того заслуживает, то поучить тоже не грех, — произнес Иоанн, опасаясь неосторожным словом еще больше расстроить Настеньку. — Вон, в деревнях да селищах всем время от времени достается, — вспомнил он родную Калиновку, — и ничего, живут.

— Они там пускай себе живут, сколь хотят и как хотят, а у нас иное, — нахмурилась царица. — Нет, шлепнуть разок-другой, если он расшалился чрез меру, и впрямь не помешает, — рассудительно заметила она, — но зачем же такие страсти расписывать? И жезлом его бить надобно, или вот «любя же сына своего, увеличивай ему раны, и потом не нахвалишься им». Это как же так-то?! А вот тоже, — она отыскала еще один кусок и прочла: — «Казни сына своего измлада и порадуешися о нем в мужестве». Ты, вот, сам, царь-батюшка, неужто играть со своим чадом не станешь?

— Почему не стану? — удивился Иоанн и поинтересовался: — А что, у него и про это написано?

— А как же, — Анастасия вновь уткнулась в листы. — «Не смеися к нему игры творя».

— Ишь ты, — подивился Иоанн. — Силен отче, ничего не скажешь. Жаль мне его сынишку. А может, он у него вырос не таким, как ему бы хотелось, вот он сейчас и сокрушается, что не лупил его в детстве.

— Вот и сокрушался бы себе тихонечко, — хмуро отозвалась Анастасия. — Другим-то почто такое советовать, как он здесь понаписывал? Это ж надо чего удумал! «И не дай ему воли в юности, но сокруши ему ребра, пока он растет». Тебе б самому кто ребра сокрушил за такое писание! — выразила она искреннее и весьма горячее пожелание, с надеждой воззрившись на Иоанна.

— Ты хочешь, чтобы это я его ребра сокрушил? — уточнил он.

— Ну-у, — неопределенно протянула царица, хотя по всему было видно, что именно этого ей и хочется. — Можно и инако. Скажем, воспретить ему писать такое. К чему оно? Неужто злом доброму обучишь?

— О том скажу, — пообещал Иоанн, — но запрета класть не стану.

Он вообще относился к книгам очень уважительно, переняв не все, но кое-что от своего наставника. Окольничий же Карпов и вовсе буквально трясся над ними, любовно и неторопливо, со всяческим бережением перелистывая каждую страницу. Да и как их не беречь. Показав одну книжицу, в темно-коричневом кожаном переплете, с красивым титульным листом, которая была написана, как благоговейно заметил Федор Иванович, дохтуром Францискою Скориной [142] , Карпов сообщил, что заплатил за нее стоимость целых двух деревень.

Точнее, он продал эти деревеньки, чтобы иметь возможность купить ее.

А еще три деревеньки ушли на покупку некой «Грамматики» [143] . Книга выглядела совсем ветхой, поэтому Третьяк и удивился, узнав, что обошлась ему она гораздо дороже первой. Были у Карпова и еще книжицы, о каждой из которых он мог рассказывать часами, причем почти всегда по-мальчишески хвастался, что на самом деле она стоит гораздо дороже, а вот ему удалось купить намного дешевле.