Чтение онлайн

Нет ответа и еще на один вопрос: почему убийство в Музее По представляется более неряшливым и беспорядочным, чем убийство в книгохранилище, поскольку единственного человека, который мог бы объяснить это полиции, уже нет в живых. План Дала предположительно заключался в том, чтобы представить оба убийства как плоды чьей-то извращенной фантазии, нагромождая эффектные детали и добавляя иррациональные подробности вроде засунутой в мусорную корзину головы. Он рассчитывал отвлечь внимание следователей от вероятного присутствия в обоих убийствах в первую очередь личного мотива.

Лишая жизни Гунн Бриту, он сменил тактику. В его действиях было больше порядка, он выбрал замкнутое пространство. Может быть, к этому его подтолкнула неожиданно открывшаяся возможность спрятать тело в хранилище. Как однажды, еще лежа в больнице, заметила Фелиция Стоун, большинство убийц — приспособленцы. Даже самый методичный маньяк способен отступить от своего замысла, если это сулит ему какие-то выгоды.

Другое объяснение заключалось в следующем: если от измывательств над Бондом Дал на самом деле получал удовольствие, то собственную жену ему хотелось убить как можно быстрее. Некоторые даже считали его образ действий признаком того, что где-то в глубине темной души социопата все-таки скрывались подобия человеческих чувств. Синсакер не принадлежал к числу подобных идеалистов.

Ответ на вопрос, что же сделало из Йенса Дала чудовище в человеческом обличье, так и не был найден. Вопреки слухам об ошибке следствия, объявившего пожар в доме Далов случайностью, никаких свидетельств причастности Йенса к этому преступлению обнаружить не удалось. Не похоже, чтобы у Йенса Дала было трудное детство или с ним дурно обращались. Ни один свидетель из тех, кто знал его ребенком, не упоминал типичных для детства серийных убийц проблем или расстройств поведения. Маленький Йенс не писался в постель, не мучил животных, его не уличали в поджигательстве и насилии. Правда, один раз его поймали на воровстве комикса про Фантома в местном кооперативном магазине. Но на этом список его преступлений заканчивался, да и заявления на него так и не составили, поскольку владелец магазинчика решил, что он славный мальчик. Йенс Дал не обижал девочек, его никогда не ловили на шпионаже или подсматривании. Он никому не угрожал; никто не помнил, чтобы он дрался. По словам эрланнских земляков Йенса, с которыми удалось побеседовать полицейским, он был тихим, задумчивым мальчиком, который сторонился окружающих. В юности он вечеринкам и прогулкам с девчонками предпочитал чтение книг и комиксов у себя в комнате. Все его сверстники считали его безвредным, башковитым, но скучным парнем.

А еще Синсакер размышлял о том, сколько времени пройдет, прежде чем он, проезжая мимо бывшего дома Далов, перестанет каждый раз представлять себе обнаженный торс, маску из человеческой кожи и глаза, пристально всматривающиеся в иной мир, совсем не похожий на его собственный. Мир этот зародился и вырос внутри Йенса Дала, питаемый многолетними одинокими раздумьями, которыми ни с кем нельзя поделиться.

Вид дома, располагавшегося дальше по улице и принадлежавшего Йуну Ваттену, тоже наводил на мрачные мысли. Когда Синсакер свернул к себе на задний двор и закрыл за собой сначала подъезд, а потом квартиру, у него уже созрел план: оставить селедку в покое и забраться в постель, поставив на ночной столик бутылку аквавита, а в магнитофон — какой-нибудь сентиментальный фильм.

Его план с треском провалился.

Когда Фелиция услышала поворачивающийся в замке ключ, ею овладела паника. На нее снова накатила тошнота, как всегда, когда она делала какую-нибудь глупость. Разве можно было действовать таким образом? Наверное, она все разрушила еще до начала? Но теперь уже слишком поздно сомневаться. Единственное, что ей остается, — следовать плану. Она прокралась в спальню и улеглась на кровать. Смеясь над собой, расстегнула две верхние пуговицы на блузке. «Ты точно спятила, — сказала она себе. — Что, если не сработает? Нет, должно сработать. Я и так уже почти на четырнадцать лет опоздала».

Увидев Синсакера, входящего в спальню в расстегнутой рубашке и держащего в каждой руке по бутылке аквавита, она поняла: все получится. Это не глупость, а единственно верное решение. Последняя ниточка расследования не подвела — на его лице было написано как раз то, что она так надеялась увидеть.

Зеркало висело у Синсакера за спиной, поэтому со стороны он себя не видел, но не сомневался, все его чувства можно прочитать на лице. Изумление, облегчение и кое-что еще, пережитое в незапамятные времена, но уже забытое.

Она поднялась с кровати, подошла к нему и прикоснулась к его губам указательным пальцем. Забрала у него бутылки и поставила в угол. Раздела его и увела в кровать. Он лег на спину и смотрел, как она раздевается. Наконец остались только черные волосы и белая кожа. Она забралась к нему в кровать и поцеловала в губы. Затем ее губы спустились на плечи и грудь. Долго бродили по животу, пока наконец не добрались до пункта назначения. Он уже был возбужден до предела и кончил слишком быстро.

— Это… это… — бормотал он, запинался и никак не мог подобрать слов.

— Ты понятия не имеешь, что это, — сказала она. — Но однажды я, возможно, тебе расскажу.

Он любовался тем, как она сидит на кровати возле него.

— Надеюсь, что расскажешь.

— А я надеюсь, что у тебя еще осталось немного пороха. Сначала я сделала то, что ДОЛЖНА была сделать. А продолжением будет то, что я сделать ХОЧУ.

— Не забывай, я уже не молод, — заметил он с улыбкой. — Но если мы не будем торопиться, у нас все получится.

Час спустя они сидели в кровати, все еще неодетые, и рассматривали учебник анатомии Грея. Она положила голову ему на плечо, и ее длинные черные волосы окутывали его как плащ. Дыхание ее было спокойным. Когда-нибудь потом она назовет этот истекший час невесомым и скажет, что сила тяжести изменила свою природу. А он лучше всего запомнит свое ощущение — в первый раз ему казалось, будто послеоперационная пустота в голове полностью заросла.

— Ненавижу сериалы про врачей, — сказала она насмешливо.

— Я тоже, — согласился он, — в лучшем смысле слова.

— Джонс дал мне две недели отпуска.

— Отлично. Значит, ты сможешь поехать со мной в Осло. Мне надо на крестины, а тебе определенно стоит получше узнать нашу страну и увидеть что-нибудь еще, кроме Тронхейма.

— Я поеду с тобой. Но мне нравится Тронхейм. Нравится дождь и холодная погода.

— Насколько сильно нравится? — спросил он и почувствовал, как просыпаются и начинают шевелиться мурашки.

— Возможно, настолько сильно, насколько ты надеешься.

Эрланн, 1555 год

Священник сидел у себя в гостиной и смотрел на расстилающийся перед ним луг. Через луг по тропинке, ведущей к его дому, шла маленькая девочка. Родителей крошки Мари унесла тяжелая болезнь. Они умерли за неделю до того, как священник вернулся, доставив тела фру Ингер и ее дочери. Их корабль потерпел крушение по дороге в Берген. Священник Йоханнес отслужил обе заупокойные службы. Фру Ингер с дочерью хоронили торжественно, в дубовых гробах; церковь, украшенная фамильными щитами, была полна народу. Скромные похороны родителей Мари прошли за пределами церкви. Мари все время плакала. Священник попросил ее попозже к нему зайти: он подумает, что может для нее сделать.