Чтение онлайн

Если Вишневский сошел с ума, то очень удачно. Вся его фантастическая ложь: дача адмирала Макарова, героическая батарея,— идеально укладывалась в норму политпропаганды и "соцреализма".

Александр Крон пишет о Грищенко: "...Чтоб вылепить коллектив "по своему образу и подобию", командир приложил немало усилий, но прежде он должен был вылепить самого себя, и я догадываюсь, какой титанический труд потребовался для того, чтобы выросший в бедняцкой семье, поздно начавший учиться крестьянский паренек превратился в того образованного, внутренне собранного и безукоризненно элегантного морского офицера, каким я его знал во время войны, а впоследствии — в научного работника и выдающегося военного педагога..." ("В центре циклона", с. 110).

Естественно, что в 42-м году капитан 2 ранга Грищенко не принимал всерьез "братишку" Вишневского, в нашивках "бригкомиссара", с деревянной кобурой и вечно в слезах. "Впервые в жизни я встретил человека с такой эмоциональной душой..."

К тому же, все знали, что Всеволод Витальевич — дворянин, который пошел работать в ЧК и там перекрасился в "р-р-революционного матросика". В истории о том, как бригадный комиссар Вишневский пожирал свой эскалоп, у Грищенко соединились две зимы: 42-го и 43-го годов (я знаю, из книжек, что Вишневский переехал в дом старушки Матюшиной на Песочной улице и августе 42-го, я же предупредил всех дураков, что пишу не историческое исследование: тут все дураки и кинулись меня уличать в неверности дат...).

"Пожилой краснофлотец" из устной истории: исторический старшина второй статьи Женя Смирнов, вестовой начальника "опер группы" Вишневского.

Лев Успенский и Николай Чуковский в записках своих уделяют много внимания этому жизнерадостному обжоре, пройдохе и плуту, который "умел жить счастливо и в осажденном Ленинграде" ("Писатели Балтики - с. 87).

Если вестовой в блокадную зиму был нагл, жизнерадостен и счастлив, то его мордастый хозяин вряд ли умирал от голода, как утверждает он "для истории" в своих дневниках.

Ещё в 30-е годы один режиссер как-то небрежно отнесся к записочкам Вишневского, и получил от Вишневского нагоняй: "Вы разве не понимаете, что каждая строчка нашей переписки принадлежит Истории?!"

Кстати, в блокадных дневниках бригадный комиссар Вишневский где-то пишет, что приказом наркома ВМФ он включён в некий "список 68-ми" — на самое усиленное питание.

Адмиралы поникаровские твердят (с упорством попугая Флинта) о моих заметках: "ложь", "ложь".

Я же объяснил, что история с эскалопом, в чрезвычайно приглаженном виде, была в рукописи Грищенко "Соль службы". Главный редактор "Лениздата" Дмитрий Терентьевич Хренков велел мне этот эпизод убрать: говорит не просто вычеркнет, а устроит скандал, доложит в обком, в ЦК, вони не оберёшься.

Так Грищенко и сообщили. Грищенко воспринял известие совершенно безмятежно, будто заранее всё предвидел.

Философию, усвоенную на работе в ЧК, Вишневский уместил в одной реплике в пьесе "Незабываемый 1919-й". Там матрос-чекист объясняет Сталину, что делопроизводство в ЧК простое: "приход" и "расход". "Приход" — перечень арестованных, а "расход" — и так понятно (и Сталин, в пьесе Вишневского, одобрительно смеется).

Михаил Булгаков в марте 32-го в письме к Другу говорил о "флибустьере" Вишневском:

"Меня уверяют, что есть надежда, что его догонит в один прекрасный момент государственный корвет, идущий под военным флагом. и тогда флибустьер пойдет ко дну в два счета. Но у меня этой надежды нисколько нет..." (см.: Цит. соч., сс. 474-475).

Слова "меня уверяют", я думаю, относились к бурлившим тогда слухам о скором разгоне РАППа (и РАПП действительно был разогнан постановлением ЦК ВКП(б) в апреле 32-го года). ЛОКАФ, где пиратствовал и безумствовал Вишневский, был брат-близнец РАППа, только в военных сапогах, некоторые литераторы (Либединский, например) начальствовали и в той, и в другой организации. Вероятно, кто-то надеялся, что разгонят и ЛОКАФ.

Булгаков не разделял этих светлых надежд. "Флибустьер" Вишневский крейсировал под государственным флагом.

Ложь — патетический прием Вишневского. Он не высказывает своего личного мнения (как принято у приличных людей). Он угрожает и проклинает от имени неведомой ему самому "массы". Громя Булгакова, Вишневский печатно (публично) лжет, будто зрители во МХАТе покачивают головами и видят в героях "Дней Турбиных" — вредителей, которыми газеты пугали тогда народ.

"Дни Турбиных" были любимым спектаклем, единственной отдушиной в те годы, когда — "...и воздух пахнет смертью". Занавес но окончании "Турбиных" давали по 20 раз. Биографы Сталина не могут понять, почему Вождь любил этот спектакль,— но "Дни Турбиных", запрещенные в 29-м году, были разрешены к возобновлению лично Сталиным в январе 32-го года. В 34-м году прошел 500-й спектакль "Дни Турбиных", в 40-м году — 900-й...

То был единственный, кажется, случай, когда Вишневский "не сориентировался".

Вишневский удачно провернул другую "операцию" — он начал и возглавил кампанию против Сергея Колбасьева.

Колбасьев во всем был противоположность Вишневскому. Не липовый "братишка", а морской командир (в Гражданскую войну Сергей Колбасьев командовал миноносцем, командовал на линкоре "Петропавловск" дивизионом 120-мм артиллерии), настоящий герой войны (в знаменитом сражении у Обиточной косы 15 сентября 1920 года Колбасьев командовал 2-м дивизионом канонерок). Высокий и красивый. Блестяще образованный, переводчик с нескольких языков и радиоинженер. Талантливый в изобретательстве и в музыке. И великолепный, любимый всеми писатель.

В 31-м году в журналах "Локаф" и "Залп" появились статьи с хорошими названиями:

"Выправить курс". "Гражданская война в кривом зеркале" (не правда ли, похоже на недавний заголовок в "Труде" — "Ложь от имени покойного"?), и прочая. Суть этих "критических" статей сводится к мудрой формуле адмирала Поникаровского: "неча лазить грязным пером в нашу чистую историю". Авторы этих статей Вс. Вишневский, П. Федотов, С. Варшавский (после войны Ленинградский писатель Сергей Варшавский учуял перемену спроса и перековался из "локафовца" в описателя Эрмитажа) без обиняков утверждали, что Колбасьев — "классовый враг", который протаскивает "идеологически чуждые установки в литературу". "Объективно вредная книга", "грехопадение автора", "тяжелая литературно-политическая ошибка", "автор — верный установке на героев из бывших офицеров"...

Но вот что интересно. Книга "Поворот все вдруг" Сергея Колбасьева вышла первым изданием в 28-м году, а критический "залп" прозвучал только в 31-м. В чем дело?

А дело в том, что в 1931 году на флоте заново, после десятилетнего перерыва, принялись "чистить" и уничтожать бывших офицеров. О масштабах такой "чистки" на Балтике в 1931 году говорят цифры из архивных документов, опубликованные в историческом исследовании С. Зонина "Теория и практика перманентного уничтожения..." ("Звезда", 1994, .№ 9, с. 147): "в результате арестов и перемещений" вновь назначены: из 8 командиров соединений — 5, из 8 командиров дивизионов — 6, из 2 командиров линкоров — 1, из 2 командиров кораблей 1-го ранга — 2, из 20 командиров кораблей 2-го ранга — 17, (в их числе из 12 командиров эсминцев — 10)...

Колбасьев именно тогда служил на Балтике на эсминцах (по неизвестной мне причине он прервал свою дипломатическую и разведывательную работу за рубежом и был возвращен командиром на флот). Статьи Вишневского и его своры были прямым (и грязнейшим) доносом: они указывали ГПУ на командира флота Сергея Колбасьева — вот он, враг!..

Колбасьев уцелел в той "чистке". С большям трудом ему удалось в 32-м году уйти с флота. Но это его не спасло. В 33-м его арестовали. Через несколько месяцев выпустили. В 34-м арестовали вновь. Выпустили. В апреле 37-го его арестовали в третий раз, и в октябре расстреляли.