Чтение онлайн

— Как одно связано с другим? — вопрошал реб Симха Файнерман. — Если мусарник не помогает товарищу, то все разговоры о том, чтобы пренебрегать собой ради ближнего, — не более чем красивые слова. «Не объяснение главное, а дело» [144] . Так как же одно связано с другим?

Сыны Торы недовольно морщили лбы и все же снова шли к больному и не показывали при этом, что сидеть с ним для них наказание. Янкл-полтавчанин сказал, что охотнее ходил бы по Нареву, собирая хлеб и картошку для кухни и договариваясь о местах ночлега и днях еды в домах обывателей для младших учеников. Реувен Ратнер ойкал, он не готов платить из собственного кармана взнос, чтобы нанять для гомельчанина сестру-сиделку. Шимшонл-купишкинец вынужден был долго изучать мусар и размышлять о мучениях грешников в аду, прежде чем заставил себя снова пойти к больному.

Возвращались из больницы сыны Торы еще более разозленными и смущенными. Янкл-полтавчанин прекрасно разглядел, что, когда в палату заходила медицинская сестра в белом халате, в чепце на голове и в мягких тапочках, миляга Даниэл начинал сахарно улыбаться, а его глаза влажно блестели, хотя всего минутой раньше у него был отчаявшийся или злой вид.

— А как он раскован с этими белыми гусынями! — продолжал рассказывать Янкл-полтавчанин. — Даниэл знает каждую по имени. Если одна из них останавливается у его кровати и спрашивает, как дела, отчетливо видно, что это для него самое большое счастье. Как только женщина в белом халате уходит, его лицо снова киснет и он зло смотрит на обслуживающего его товарища своими бегающими глазками.

Купишкинцу Даниэл прямо сказал: «Мне стыдно перед врачами за то, что вы носите такой длинный, пожелтевший, замызганный арбеканфес». Реувен Ратнер осмелился пробормотать, что он не слишком восхищается этими сестрами милосердия, потому что они берут за свое милосердие плату. На это больной ответил с бешеной злобой, что его совсем не волнует, зачем медицинские сестры это делают, главное — чтобы они делали это хорошо. Кроме того, один больной нравится им больше, а другой меньше, хотя все платят одинаково. Из этого следует, что и медицинские сестры не всё и не всегда делают только за плату.

— Похоже, что гомельчанину нравится светский мир. Это, конечно, нездоровый мир больницы, но все-таки мир, — поделился за едой в кухне своими мыслями Янкл-полтавчанин.

— Бездельники, — вмешался Мойше Хаят-логойчанин, — ему просто нравятся медицинские сестры. Думаете, если они носят белые халаты, так они уже и не женщины?

Сыны Торы растерянно переглянулись. Наверное, можно и таким образом посмотреть на это. Но, с другой стороны, можно сказать, что, лежа в жару и в муках, Даниэл-гомельчанин просто не помнил о скромности. Но неужели правда, что и с тех пор, как жар спал, а боли ослабли, он все равно не стыдится чужих молодых женщин, особенно учитывая, что телом он тощ и щупл? Мойше Хаят увидел, что парни растерянны, и рассмеялся.

— Если бы вы были людьми на самом деле, а не по книге «Обязанность сердец» и не на ваш ешиботский манер, вы бы поняли, что именно этого и хочет Даниэл-гомельчанин. Он хочет, чтобы эти девицы в белых одеяниях прикасались своими руками к его щуплому телу, ласкали и баловали его, одевали и раздевали, кормили, как ребенка, с чайной ложечки и даже водили в уборную.

Мусарники вскочили с обиженными лицами, как будто вдруг увидели, что омывают руки и благословляют хлеб, полный червей. Один из них кипятился и говорил, что этот логойский нечестивец из нечестивцев оскверняет их стол своими словами. Другой кричал, что этот еретик говорит о Даниэле-гомельчанине вещи, которые следовало бы сказать о нем самом, потому что, как сказано, «всякий часто обвиняющий других в каком-то изъяне, видимо, сам страдает от этого же изъяна» [145] . Третий орал еще громче, что у этого вероотступника нет никаких светских знакомых, которые бы его выслушали, вот он и толкается среди ешиботников. Слух о том, за что сыны Торы злы на логойчанина и за что они ругают его на кухне, дошел до главы ешивы. Его уши загорелись и стали краснее, чем его рыжая борода. Ведь это он называл гомельчанина милягой! А теперь Даниэл скатился к нездоровому желанию, чтобы чужие женщины вертелись вокруг него! На этот раз реб Симха Файнерман говорил с учениками, не закатывая глаз, чтобы никто из них, не дай Бог, не подумал, что он имеет в виду именно его. На этот раз реб Симха указывал на учеников пальцем.

— Каждый из вас искал предлога, чтобы не ходить, и в итоге пошел с ненавистью в сердце. Больной почувствовал, что вы ненавидите его, и потому ему приятнее получать помощь от чужих женщин, чем от своих товарищей.

Ешиботники молчали из уважения к главе ешивы. Они понимали, что на словах он обвиняет их сильнее, чем в своих мыслях. По здравом размышлении, расчесав пальцами свою длинную бороду, реб Симха Файнерман пришел к выводу, что надо перевести гомельчанина на подходящую квартиру. Время от времени его будет навещать врач, а обслуживать будут товарищи по ешиве. Зундл-конотопец отправился с поручением в больницу и тут же вернулся с ответом. Больной отвечал, что будет изо всех сил сопротивляться тому, чтобы его перевозили на квартиру, потому что он там умрет, а ешива хочет, чтобы он умер.

— Он сошел с ума? — со страхом спросил глава ешивы и снова стал расчесывать пальцами свою длинную бороду до самого кончика и пришел к выводу: если больной вбил себе в голову, что его, Боже упаси, хотят убить, то не следует пока забирать его из госпиталя. Надо только надавить на товарищей гомельчанина, чтобы они снова начали ходить к нему, сколько бы им ни пришлось при этом вытерпеть.

Абсолютно не изменился реб Дов-Бер Лифшиц, который когда-то ездил вместе с Зундлом-конотопцем к Цемаху-ломжинцу, чтобы вернуть его на путь истинный. Дов-Бер-березинец, как его называли, когда он был холостяком, по-прежнему считал смыслом своей жизни распространение учения Новогрудка. Его короткая жесткая бородка все еще боялась расти без его согласия. А реб Дов-Бер не давал своего согласия ни на что материальное. Однако условия его жизни изменились. Из-за какой-то ссоры с раввином и с обывателями ему пришлось покинуть свою начальную ешиву в Наревке [146] , местечке расположенном рядом с Наревом. Сразу же после праздника Кущей он приехал в большую ешиву и предложил создать место изучения Торы в другом местечке, куда бы могли переехать он, его домашние и часть учеников.

— Наши ученики хотят в начале семестра куда-нибудь поехать, услышать новые комментарии к Торе и поучиться, — говорил глава наревской ешивы, переступая с одной ноги на другую. — С другой стороны, на нас лежит обязанность и готовиться к урокам, и обеспечивать содержанием такое множество сынов Торы, да увеличится их число. Сейчас мы не можем отпустить старших учеников, помогающих нам вести ешиву.

— Из ваших слов выходит, что мы должны оставаться в Нареве и мыкаться, пока над нами не сжалятся, — резко ответил реб Дов-Бер. Он не считал себя достигшим выдающихся успехов в изучении Торы, и большой ешивой он тоже не управлял, поэтому обычно говорил о себе в единственном числе, «я».

— Пока что нам некого послать. Может быть, где-то около Пурима. Тогда занятия в ешиве не такие напряженные, там и посмотрим, — сказал реб Симха Файнерман чужим, холодным тоном, чтобы глава ешивы из Наревки осознал, что говорит с главой ешивы из Нарева.

Реб Дов-Бер Лифшиц больше не сомневался, что реб Симха Файнерман разводит с ним политику. Глава ешивы из Нарева всегда хотел разрушить Наревку. Нарев радуется тому, что Наревка гибнет… И реб Дов-Бер ощутил, что мысли его путаются от этой двойной войны — и с раввином Наревки, и с главой ешивы из Нарева. Пытался он поговорить и с вернувшимся с покаянием ломжинцем:

— Когда-то вы, реб Цемах, постранствовали по миру, почему бы вам не поехать поискать для меня местечко? Сам я на это не мастер.

— Если я поеду основывать ешиву, может так получиться, что я потом не смогу или не захочу вернуться, как я уже однажды сделал. — И Цемах натянул талес на голову, чтобы отгородиться им от всего мира.

Глава ешивы из Наревки обиженно молчал и думал, что по-настоящему вернувшийся с покаянием еврей обрадовался бы возможности основать новое место изучения Торы и тем самым совершить богоугодное дело. И он слишком боится покидать ешиву даже на короткое время. Значит, реб Цемаха Атласа все еще сильно тянет в светский мир… И на Дов-Бера напала грусть: если, скажем, мы все-таки найдем пару учеников, которые смогут поехать, то, кто знает, найдется ли подходящее местечко и сколько времени пройдет, пока он сможет перевести туда сынов Торы. А тем временем его семья мыкается в Наревке, а ешива, которую он построил там такими трудами, распадается, а он, неприкаянный, болтается в Нареве.

В это самое время получилось так, что реб Симхе Файнерману пришлось поехать на собрание раввинов в Вильну. Теперь глава наревской ешивы говорил совсем не так, как в первый раз: реб Дов-Бер-березинец и Зундл-конотопец должны созвать группу, в которой учился гомельчанин, и убедить учеников снова сидеть с больным. Если хорошо подумать, то этой группой должен бы руководить реб Цемах-ломжинец. Ведь Даниэл-гомельчанин и его товарищи были когда-то его учениками, совместно работавшими над исправлением своих качеств. Но реб Цемах говорит, что сейчас он не в том настроении, чтобы проводить беседы, да и не будут его слушать. Но он согласен присутствовать, если беседу будет вести кто-то другой.