Цена слов
Шрифт:
И всё же совсем ничего не знать о родных было ещё тяжелее. Потому вопросы скитальца сыпались на охотника один за другим. Когда разговор был окончен, Безымянный коротко попрощался и повернулся, чтобы уйти, но скиталец неожиданно спросил ещё об одном:
– Что задумала Влада? Она собирает Навьи племена воедино? Чего она хочет?
Оглянувшись через плечо, подземник рассмеялся в ответ:
– Чего хочет Старшая, говоришь? Внутри неё месть, о которой ты рассказал рыжей девице. Солнце затмит чёрный дым и по души людей явится Волк. Угадай, кто первым падёт под натиском нашей силы?
Олег промолчал, стоя под ливнем. Навь может помнить обиды годами и долго ждать своего часа для мести, вовек обидчика не простит, а когда доберётся до него – пытать будет страшно.
*************
Когда под капотом угрожающе застучало, Арсений начал выбирать место для остановки. Трасса утонула в лесу, но до Обледенения здесь не было ни единого дерева, и шофёр не удивился, когда увидел возле обочины полуразрушенный дом. Одноэтажное кафе из потемневшего пластика и гнилого утеплителя вмялось внутрь чащобы. Над маленьким залом навис кусок сгорбленной крыши. Мебель давно вынесли сборщики хлама, так что внутри остались только пыльная стойка, обломки пластмассовых стульев и расколотые крышки столов.
Лиска выбралась из пропахшей новогептилом машины, вдохнула чистый воздух дождя и побрела в мёртвый дом. Она устроилась среди запустения на плесневелой седушке от кресла. Обняв свои озябшие плечи, воровка смотрела, как с обломков крыши стекает вода. Скиталец ушёл проститься с охотником в лес и до слуха девчонки долетали обрывки от их разговора. Лиске полагалось быть там, ловить каждое слово, хорошенько прислушиваться, но ей было уже всё равно – она больше так не могла. Со смертью ребёнка, кто отдала жизнь ради мести, в душе у воровки что-то перевернулось. Привычные слова, которые всегда успокаивали, пустым шелестом слетали с губ:
– Всё хорошо у меня, хорошо, у меня всё хорошо…
– Правда хорошо? – голос скитальца заставил девушку вздрогнуть. Олег стоял на поросшем густым мхом пороге. Лиска хотела ему улыбнуться – легко, без тяжёлой мысли за сердцем, и не смогла. Быстро отвернувшись, Лиска отвела взгляд:
– Нет, дедушка, враньё всё это. Ничего у меня не хорошо. Вру я тебе, снова вру…
Олег подошёл и сел по соседству на тёмную груду обломков:
– Дурочка, ты ведь не мне врёшь, а себе – я сразу понял. Во всяком горе мне довелось разбираться. Мы ведь с тобой прошли через Западные Города – самые обжитые общины во всём Крае, и много ты видела счастья? Может в Чуди, где охотники боятся не столько диких зверей, сколько бандитов? Или в Таврите, где нищенствуют после войны? Дом? Хорошо живут домовые, но не по сердцу им каждого встречного-поперечного на Большой Мен пускать, каждый год к ним в общину кто-нибудь новые проблемы привозит – от больших денег и беды большие, да и с Берегиней они, в конце концов, доиграются. И Крода…
Олег пнул осколок разбитой чашки, что когда-то согревала людей долгими вечерами. Гарь и смог чёрных земель крепко забились в память скитальца. До последнего своего дня он не забудет того, что случилось у колдунов.
– А ещё, я видел горе тех, кто в нём никогда не сознается. За злостью и пустыми улыбками они прячут глубокие раны. Такое горе разглядеть проще всего, потому что сам врёшь другим, врёшь себе, построил из обмана свой мир, свои стены, и всё из-за того, что однажды тебя ударили и отняли всё, чем дорога тебе жизнь, и больше ты никому никогда не доверишься.
Лиска молча уткнулась лбом в поджатые коленки и слушала скитальца. Когда он замолчал, она не хотела говорить, но затем нерешительно, словно опасаясь сказать что-то лишнее, прошептала:
– Хочешь знать, чего я боюсь? Правду, не выдумку?.. Когда бабушка умерла, я… я её простынёй накрыла и на одеяле через порог в сени вытащила. С покойницей в одном доме жить очень страшно. Ещё неделю морозы стояли и каждую ночь мне казалось, что в сенях кто-то ходит – тихо так, как бабушка всегда по дому ходила – не спеша, шаг за шагом, шаг за шагом...
Из серых Лискиных глаз закапали слёзы. Она будто снова оказалась в том холодном Тепле, когда нечем было растопить печь – в мёртвом, стылом, замирающем страхе:
– А когда я решилась сени открыть, её там не было, веришь? Вокруг только клочки шерсти, двери распахнуты и тёмные пятна на деревянном полу. Дверь я наружную не закрыла, зверье к нам забралось, вот что случилось, скиталец...
Лиска прерывисто выдохнула. Каждое слово давалось ей с тугой болью в груди:
– Вот тогда-то я и поняла, что больше в своём доме жить не останусь. Сумку собрала и решилась по общинам пойти. И ведь никому я там не нужна оказалась! Не семьи у меня, не Тепла, во всём белом свете ни единого близкого человека! Гнали меня, били меня, много зла со мной делали, пока я к людям с наивной душой!.. И врали мне, обманывали, понимаешь?! Я прошусь к людям в избу, а мне говорят, что еды у них нет, хотя у самих запасов полно. Говорят, что Тепло тесное, хотя изба в два амбара! Или нарочно к себе зазывают, заманивают, а сами только и думают, как бы сделать плохое. И ведь врать я научилась не сразу. От них научилась – от ублюдков, что меня жизни лишали! У тех, кто меня в дом приманивал, а потом запирал дверь покрепче, чтобы «дурёха» не вырвалась! Ненавижу я их! Всех ненавижу! Я их всех…
Лиска задохнулась и, еле сдерживая слёзы, стиснула зубы:
– В-всё у меня плохо, скиталец! Я живу, хоть и тошно мне от самой такой жизни! Вру с улыбкой в глаза, даже у людей добрых ворую, чтобы и им тошно стало! Чтобы знали, по чём доброта в этом мире! Нет её! Нет доброты, понимаешь?! Дураки есть и те, кто истины не знает! А истина в том... истина в том...
Лиска прервалась, подняла пылающее лицо на Олега, и уставила на него два серых огонька честной злости:
– Истина в том, что-мир-то людской, а выживают в нём только дикие звери!
Глядя на девочку, Олег вспомнил, как сам прожил двадцать Зим среди тех, кого называли «зверями». Люди проклинали подземный род – навье племя было для них хуже морозов и голода. Человек боролся за жизнь, не замечая, как сам становится похожим на хищника. Всегда нужен тот, кто хуже тебя, кто чудовищен, кого хочется призирать, но, всмотревшись в звериную душу получше, выживший рискуешь увидеть отражение своих же поступков и злость готового убивать существа. И Олег видел самые тёмные души, но не столько под землёй, среди Нави, сколько среди людей, на поверхности.
И за столь тяжкое знание была своя плата – скиталец закашлялся кровью и отвернулся от Лиски, но приступ не проходил. Снова и снова кровавые сгустки рвались из горящей груди. Скиталец не мог остановиться и даже вздохнуть. Тело сдавила смертельная слабость, руки и ноги похолодели – он знал, что не доживёт до Зимы, что наступает расплата за жизнь под землёй, но не жалел ни о чём. Чего жалеть, когда жизнь прожита по своему разумению?..
Дождавшись, когда приступ пройдёт, Лиска осторожно спросила:
– Что с тобой, дедушка?.. Знать-то у каждого из нас есть свои «удары» и «стены».
Олег молча смотрел на сироту, которая не вышла ростом даже для своих пятнадцати Зим. Она – последний человек, кто оказался с ним рядом. Не важно, что будет в Китеже и удастся ли ему узнать правду, здесь и сейчас Лиска открыла ему свой сокровенный секрет, и Олег тоже решился отплатить ей правдой за правду:
– Я всю свою молодость прожил рядом с женщиной, которую любил больше жизни. И она любила меня до последнего вздоха. У нас родились дети – моя надежда на будущее, я был счастлив, хотя жил в темноте с дикарями и всё больше погружался в их звериный уклад. Я сошёл бы с ума от их вечной жестокости, если бы не любовь. Голубые глаза жены крепко держали моё сердце возле чужого костра. Без неё, я не видел себя, ради нашей любви я старался принять их порядки, но когда она умерла...