Чтение онлайн

Он молчал довольно долго, глядя на меня сквозь вечерний сгущающийся сумрак. Сглотнул, отвел взгляд и, наконец, негромко проронил:

– Я не отвечал, потому что твой вопрос бессмысленен.

– Почему? – невозмутимо спросила я, тщательно оттерев свою кровь с горлышка бутылки и подавая ему.

Снова пауза, глубокая затяжка и сразу, не выдыхая большой глоток. Протяжные выдох, задержка дыхания, чтобы в крови все смешалось и, наконец, ответ:

– Потому что я с Яром десять лет. – Помолчал, разглядывая распадающийся во мраке в пепельнице пепел. И, после глубокой затяжки, выдохнув дым, так же негромко продолжил, – Лютый, Тима, Рика, Старый, это его когорта и это очень жесткие центумы. В этом классе творится пиздец, потому что это уровень диких зверей, где все друг друга жрут, все друг друга подставляют, некоторые только ради этого и живут, у них на счетчиках не один десяток жизней. Спортивный интерес, блять... – Негромко хмыкнул в ночную тишь, а за окном начинался снегопад с медленными крупными хлопьями. – Вот Конь из таких. Там, где можно тормознуть и переговорить, он до слома доведет. Кто сильнее тот и прав, он считает. Спортивный интерес такой... – Затушил сигарету и, подняв взгляд на меня, слегка прищурился, – а эти, которых перечислил, и которые по всем негласным, но нерушимым традициям зверей этой линии должны сейчас кровь Ярого пить и радуясь пилить его ареал, они на себя берут все его теневое, раскатывают по возможности тех, кому есть что заложить. Подписываются за наш неофициоз. Почему? Все на первый взгляд просто: потому что хотят, чтобы его не убили, пусть с них всех и спросят за черновое без согласования и некоторых спрашивать будут жестко. Я бы даже осмелился сказать, что очень жестко. Но они все равно на себя берут. Снова вопрос почему, а для ответа я другой ряд возьму: ты, Немец, Артюх, Ульяныч, Журавель, Рисманы, Гавра, Луаза, Еровины и еще несколько человек… Человек. – Отпил виски, полуулыбаясь и глядя на меня. – Тут миллиардные обороты, Ален. Миллиарды. Люди от пары косых бачей с ума сходят, ты можешь представить, что здесь творится? – усмешка, полуприкус губы. Хищный и абсолютно контролируемый блеск в глазах орехового оттенка. – Можешь представить, что его теневое берут на подписон под себя, очень трезво понимая, что их раком поставят и выебут за это без смазки. Выебут жесткой групповухой, а эти тени, за которые ебать будут, они вообще не их, они Ярому принадлежат.

Помолчал, разглядывая этикетку. Снова сигарета и глоток. Откидывается назад, глядя в потолок и протяжно выдыхая в него дым.

– Он семь лет назад старшим мог стать. В двадцать семь лет. До него прецедентов подобного рода не было. Из всего этого припизднутого выводка, он один из трех кто реально по праву старшего в старшие вошел бы. Среди тридцати двух главных, только трое реально по праву. По человеческому праву, где действительно старше остальных. Только трое, а могло бы быть четверо. Но он никогда не согласится. С ним такие люди на равных разговаривали, а он в два раза моложе, в три, и они к нему с уважением, потому что… по праву. Я знаю, как это прозвучит, но очень многое... многие держатся на нем, потому что он не такой ебнутый, как остальные и заставляет думать, что ты не ебнутый, – фыркнул, удрученно приподнял уголок губ. Прикрытые глаза и большой глоток дерущего алкоголя. Выдох. – А ты на самом деле ебнутый, ну, просто такой... с рождения, блять. Класс тварей. – Фыркнул и прикусил губу, зло улыбаясь и глядя во мрак ночи. Сел ровнее глядя на меня сквозь ресницы, – но почему-то веришь ему, что нет. Он заставляет в это верить. Помнить.

Сглотнув, кивнула. Мой жест и бутылка по столу переезжает ко мне. Щелчок его зажигалки, выдох дыма в мою сторону, понимая мой отказ от протянутой им пачки и знак чтобы выдохнул в мою сторону, чтобы впитать так. Глядя мне в глаза, негромко продолжил:

– Ему башку пробил отец, потому что Ярый прилюдн…. притварьно на хуй его послал, протектируя тех, которых на плаху уже привели и шею им отпиливали, а Ярый сказал, что весь круг сломает, в котором тогда мы находились. К слову – очень сильный круг, один из самых сильных, способных работать даже тогда, когда серьезные звенья вырубает, да хоть целые ветви. Мощная система. До Яра. Сказавшего, что если тех, кому он оказывает протекцию, с эшафота живыми не отпустят, то круг рухнет. Сказал своему главному. Своему отцу. Батя возражал, регламент же есть, а там не важно… там все прописано и ему об этом батя сказал, типа напомнил. Вот тогда Ярый его на хуй и послал. И пошел замес. – Протяжный выдох дыма. Полуулыбка Шивы, когда смотрел в пол, повернув голову в профиль. Полуулыбка иссушающая, истощающая. – Спустя несколько часов мы рубанули систему в двадцать семь и три лимона евриков, и восемнадцать сук под ее руины положили. Фигурально выражаясь. Хотя на тот момент буквально уже хотелось, – сглотнул, прикрыл глаза, – потому что Ярого в реанимации откачивали... Он сказал сделать этот обвал и объявить, что это был предупредительный, что базы дальше будут вырубаться и твари будут падать до тех пор, пока с эшафота не сойдут те, кому приговоры батей подписаны. Я должен был это делать, ломать ветви и сносить базы. Не потому что он руки марать не хотел, а потому что, прежде чем пойти на… аудиенцию, сказал мне, что его, скорее всего, там убьют, но я должен тащить дальше насколько получится. И что я следующий. Спросил, готов ли к этому. Я уважаю свое начальство, но, блядь, это действительно был самый тупой вопрос за все десять лет... – тихо рассмеялся. – Мы все были готовы. Потому что он судил. Опровергал чужое постановление, требуя дать право на апелляцию тем, кому вынесен приговор. Стоимость жизней трех человек на плахе смешная была, их продали и выписали им заказной приговор за смешную сумму. Батя автор приговоров этих. Подписал он, зная, что еще нескольких единиц цепной реакцией выкосит, а они вообще не причём, как и те, кого убить собирались. Подписал, зная это, блядь. И Ярый выдвинул заяву на опровержение постановления, прекрасно осознавая, что его за это убьют. Если не отец, то остальные трое главных. – Карие тени напитываются тенями. Крови. Прошлого. А в его голосе пониженном почти до шепота, распадающееся эхо засвидетельственного кошмара, – у меня в ушах его смех, перед глазами кровь. Как смешивается на паркете... В плече до сих пор стоит пластина, у меня лопатка разнесена. От огнестрела.

Повел головой. Совершенно по-звериному, прикрывая глаза и полуулыбнулся, глядя на пламя зажигалки, поглощаемое его глазами. Почти шепотом продолжил:

– Я сука. Я боялся смерти в тот момент, когда его забивать начали. Вот тогда я отчетливо понял, что одно дело сказать, а совсем другое, когда видишь… Теория и практика это такие разные вещи… Я боялся, но не тогда, когда его закрывал. Потому что уже понял, что правда не пугает, когда так... горит, что ли. Бояться другого нужно, а правда это правда, она не может быть безболезненной. Реакции тела ничто, когда изнутри прет и ты понимаешь что живой на кладбище, пусть это и пиздец как больно. Пусть. Но живой же… У них лица такие у всех были, когда его забивали... – пламя потухло, а в глазах все так же глядящих на зажигалку в своих пальцах полный всепоглощающий мрак. – Когда он подыхал, захлебывался кровью, выблевывал ее, а его забивала тварь. Спросила у него, не передумал ли. Он рассмеялся. И снова на хуй послал. Бить стали сильнее, его отрубило и я понял, что, по ходу, уже все... Вот тогда я убил. Того, кто меня держал. Я знал, что сдохну, я это осознавал, но когда вырвался под пулю, под контрольный для него, спиной повернулся... я не знаю, как такое словами объяснить, просто лежишь с огнестрелом, кровь на полу, а ты будто чувствуешь, как у многих перемкнуло, что ли... Не страшно подыхать. Не потому что у них перемкнуло… Подыхать всегда страшно, но не тогда, когда понимаешь за что под пули ставишься… Просто не страшно. Уже ничего. Потому что все понял. – Отпил виски и со стуком, вбуравливающимся в память поставил бутылку на столешницу. – Мы больницу оцепили полностью. Сто тридцать девять человек, и наших и не наших. Многие охуели от масштаба. Что если не бояться быть правдой и не бояться смерти, это такое притянуть может, пусть семьдесят процентов от тех, что на эшафотах, за которых он едва не сдох... пятьдесят четыре дня, пока он на нулях полных, а там реально люди рядом, которых пробивало настолько, что если прямо сейчас дуло к виску, не отступят. Это сложно словами выразить, просто такое проебывает насквозь. Пробуждает. Побуждает... Пятьдесят четыре дня столько людей. Намертво стояли. Потому что знание, что его убить могут... Оцепили, охраняли и многие не потому что им платили, а чтобы Ярый дальше двигал. Ломал. И то, что он может это делать, несмотря на то, что едва пальцами шевелит и говорить физически почти не получается, понимали все. Впервые, наверное, понимали, потому что столкнулись с реальным центумвиром. И он тогда судил, кто прав и виноват, и приводил приговор в исполнение так, что твари дрожали, видя, что есть правоимеющий, и ему сейчас важно только одно – правосудие. Потому сейчас и под ножи ставятся ради него. Тянут на себя все, зная, что выебут жестко, но тянут… В этом пиздеце ты себе представить никогда не сможешь, что это значит. Тут ярды, тут людей нет. А для него есть и стоят. – Секундная пауза, невеселая усмешка, твердый и тяжелый взгляд карих глаз мне в глаза. – Он тебя любит, Ален. До безумия любит. Я это знаю, потому что его понимаю. И тебя из-за него замочить могли, чтобы на свет вышел, так хуй найдут, пока не почистим все… Тебя могли убить, чтобы он засветился. Одна хуйня, когда на твоих руках своя кровь и совсем другое, когда кровь человека. Кровь мрази еще можно попытаться оправдать себе. Кровь человека, которого ты любишь... невозможно. И я понимаю, что я буду испытывать к суке, ослушавшейся приказа и едва не убившей мою любимую женщину. Понимаю примерно очень, но даже этого достаточно. Я ослушался его прямого приказа, где были просчитаны риски, он всегда просчитывает все… Я отослал тебя и Немца, а итог… Я не знаю, как я в глаза жене Немца смотреть буду… Сейчас Тима приедет, разрулю пару моментов и поеду к ней, и не знаю я, блядь, как мне ей в глаза смотреть, а ты говоришь про Яра. Убьет? Да. Я бы убил, Ален. Я бы убил суку, едва не порешившую мою жену. Так что твой вопрос бессмысленен. Не он, так я сам.

Здравствуй, брат мой. Здравствуй.

Я не имею никакого права говорить, что понимаю, что ты чувствуешь. Но я примерно могу уловить. Когда кажется, что сломал чужую жизнь. И я не представляю, что чувствуешь, понимая, что мог сломать ее непоправимо… жизнь человека, которого любишь. И никогда не тронешь. Потому что до безумия, до преклонения уважаешь другого человека. И я никогда не могу представить насколько тебе больно сейчас, родной…

Тихо рассмеялась. Сквозь слезы. Пересела к нему и уперлась лбом в его плечо. Хьюстон, ну что ты за человек... я же теперь любую твою бабу на ДНК разберу, если обидит... кому вообще я тебя отдам без того, чтобы сердце кровью не обливалось?

– Ты же знаешь. – Его выдох дыма в сторону. Его рука по спинке дивана двинулась было ко мне, но тут же остановилась. И моя усмешка по губам, когда он с улыбкой, – ты все прекрасно знаешь. У нас бы вышло. Любил бы не меньше. Тоже до беспредела. Тоже за него. Прости, что... – «едва не убил». Затяжка и шепот скрадывается в выдохе никотина, – пожалуйста, прости.

Улыбалась, чувствуя движение влаги по щекам, потому ее скрадывала мягкая тонкая ткань его джемпера.

«Пожалуйста, прости».

Сообщение от Яра, когда он должен был меня бросить. В день нашей свадьбы.

– Нет. – Коснулась его пальцев, сжала их, дрогнувшие, холодные. Забрала сигарету и к своим губам. Затяжка. Пьянящая. – Решил легко отделаться, Вадим Алексеевич? – рассмеялась выдыхая дым. Удар яда в кровь и покачнуло тело. – Думаешь, Яр прибьет тебя и все? Меня же обидел. Всю жизнь извиняться придется передо мной. – Вновь затягиваясь и выдыхая, прищурено глядя на его невесело полуулыбающийся профиль. – Очень долгую жизнь, Вадим.

– Не вмешивайся. – Твердо произнес он, повернув ко мне лицо и тяжело глядя на меня . – Просто не вмешивайся. Не делай ему хуже. Нам всем.

Недобро прищурилась, утирая слезы. В дверь стукнули и сообщили:

– Тима здесь.

Вадим встал из-за стола и сходил за бумагами, быстро распределяя их по столешнице. Наблюдала за этим, усаживаясь по-турецки на угловом диване и накидывая на себя одеяло, не осознавая, что холодно внутри себя и одеяло едва ли поможет.

Тима зашел в квартиру через несколько минут, потом в кухню. Усилие, щелчок и: о-о-ой, ну какое же чувство стиля у Никиты, ну как же классно он одевается!

Его взгляд впился в мое побитое приветсвенно кивнувшее ему ебало. Лицо Никиты исказилось. Два широких шага и присел на корточки, возле меня.

– Тебя тронули? – шипением сквозь зубы, в глазах ярость, неистовая ярость. Такая же, какая иногда вспыхивает в серо-зеленых глазах…

Щелчок с осечкой.

– Нет. – Сглотнув ком в горле, отрицательно качнула головой, понимая, в каком смысле «тронули».

 Никита прикрыл глаза, опуская подбородок. Когда снова посмотрел на меня, был уже спокойным, улыбнулся уголком губ и произнес:

– Мордаха заживет и волосы отрастут. Наживное все это. – Поднимался с корточек, задержала за руку похолодевшими пальцами, напряженно глядя в его глаза и он твердо произнес, – с Ярой все нормально. Поняла? Нормально все. Не тронут его. Завтра уже ребра тебе в объятиях раздавит, лично тебя в травмпункт отвезу. Не крути себе хуйню, Аленка, мы вас в обиду не дадим, бля буду.

– Мне кажется, депутат из тебя охуенный получится. – Кивнула, горько усмехаясь.

– Тоже почему-то подозреваешь, что я быстро спалюсь, да? – хохотнул он и перевел взгляд на Вадима, с непроницаемым лицом стоящего у края стола и опирающегося о него бедром, глядя на меня, негромко проронившего:

– Проебался. – Посмотрел на Тиму и кивнул на бумаги, – Конь перехватил и засветит.

– Жива и цела, это главное. – Никита отрицательно качнул головой и посмотрел на бумаги молниеносным взглядом пробегаясь по строкам. – Еба-а-ать, – выцедил сквозь зубы, торопливо доставая из пальто мобильные, фотографируя листы, и тут же набирая номер по другому телефону и прижимая плечом к уху зарылся с камерой в бумагах, – Старый, чего там с твоими танцами с бубнами, порвали два баяна уже? О, заебись. Слушай аларму новую, тут у Яры палево засветили, я тебе по четырнадцатому скидываю сейчас, ты подпиши эту хуйню под себя. Да я думал уже, тут просто соточка и на четырку процев тянет, под Лютого никак не подойдет, ему не поверят. Да. Рика затащил на себя полностью, сейчас только виделись, за пару часов все окончательно закроет с этим. Не-а, тут по красоте сделано и только на старте, еще не выкупить, чей почерк, так что подписывай под себя, Держава твой тебе отсосет, если скажешь, что это твое и просто для оптимизации Яре как смежному давал. Ага. Давай. – Отложил телефоны и скользя очень внимательным взглядом по разложенным по столу листам, собирая их в одну кипу, заключил, – ничего здесь особо страшного нет. Старый скажет, что на сверку Яре кидал по шестнадцать три, у вас же кошель один, а области в терках. Так и положено делать. Так что еще и плюсом выйдет. Давай следующий пиздец. – Вадим подал бумаги, Никита с космической скоростью пробегаясь взглядом и откладывая на столешницу, ухмыльнулся. – Здесь тоже поебота, это я даже на себя взять могу, хотя мои пидорасы конченные, но даже они точно примут. Скажу, что я проебался по построению и на продажу толкнул как шаблон, Яра перекупил и дорабатывать начал, но полностью со мной не рассчитался, потому не отсветилось нигде, мы же в заморозку кинули до полного расчета, и поэтому на согласование и подтверждение он Марвину не выдвинул. – Его взгляд замер, он настороженно посмотрел на Вадима, – тут же он свои бачи вкидывал, не казенные, и выводы по крипто? – Вадим кивнул. – Ну и всё. Хуй кто докажет, что это не мое изначально было и что не лежало в заморозке до полного расчета. Факт заморозки вообще за пять минут захуярить. Нормально все. – Отложил бумаги на край и повернулся к Вадиму. – Как бы сегодня Марвин тебя не прессовал, говоришь только одно: где Ярый знать не знаешь, скорее всего Конь, как добро на обыск получил, ебнул Яру без суда и следствия, пересрался и трупик с собой забрал, и пусть доказывает, что это не так. В доме погром и кровь Ярина, сейчас ее на экспертизу забрали, через пару часов подтвердят что его. Они, потом, конечно, перепроверку закажут и сами проследят, но один хуй его кровь. Ты все это время талдычишь только это. Начнет Дуб доебываться, скажешь, что, наверное, Конь ебнул Яру за Поляка, который напиздел с три короба. Конь же провоцировал Яру на махач с дуревым обвалом, и они кусанулись так, что главнюкам вмешаться пришлось и Конь пизды от своих выхватил и вот сейчас у него игрули в обиженку, скорее всего. Полуправда прокатит, у Коня репутация ебнутого же, так что Дуб поверит. Запомнил? Ну и все. Так что не проебался, мрак не разводи, Шива.