В том классе, где глазастики грызутГранит наук, и половину – сгрызли,Жил мальчик, скажем, Сашею зовут,Иль девочка жила в каком-то смысле.Неважен пол и имя. ОдногоЕго гнобили: клички и подколы.Ребенок был последним, у когоБыл вообще отец из всей из школы,… В том смысле, что звалась его семьяНа редкость полной в личном деле Шуры.За это вот сироты-сыновьяРебенка били после физкультуры.Не понимали классики они:Кто «слышишь, пилит» там, в лесу, дровишки,Кто «тятя, тятя, наши сети…» – ниодной ассоциации в умишке!Наткнувшись на подобное словцо,Вдруг замолкали в детской думе тяжкой.Одно сияло гордое лицо,Которое и били всей шарашкой.
«Рослое дитя иначе пахнет…»
Рослое дитя иначе пахнетИ другие вещи говорит,Учит про «Кащей над златом чахнет»И в Контакте на ветвях сидит.Там, в Контакте, у него завязки,Словно рыба в море, входит в мир.А еще вчера сидел в коляскеИ любил овсянку и кефир.Лишь вчера младенчик, ангелочек,В бархатной одежке покупной,Он, краснея, пишет пару строчек —Коммент Маше, девочке одной.Пятиклассник. Первая влюбленность.Ужас и смятенье на лице:Под ногами холод и бездонность,Ждать чего в начале и в конце?Тихо плачу – есть такое свойство —Словно только что он стал ходить.Это я от радости, не бойся:Сын впервые пробует любить.Это вроде запуска ракеты:Мол, «полет нормальный» в облака.Лучшая из класса Маша эта,И красивей всех наверняка!Взгляд телячий до сих пор у чада,Но теперь спокойна за него,И сама, как чумовая, рада,Что она прифрендила его.
Враг мой
Когда война закончилась, я в плач не бросилась, а, выдохнув устало, врага, который всё еще горяч, не замечая, мимо прошагала. Вот это вот победа и была, поскольку суть победы – безразличье. А то, что я к обедне умерла, так это дело девичье, девичье. Бывало, восставала, и не так еще испепеленная, и сдать я могла себя врагу, но этот враг вдруг видел, что на мне лежит проклятье: непобедимость.
– Чур меня, – шептал, и вожделея, и страшась бесстрашной любви моей.
А в облаках витал душистый запах битвы рукопашной. Кружились белых ангелов земли воздушные тела, узоры строя. Свои врата, снимая крюк с петли, моим подаркам открывала Троя. И полбеды, и полпобеды мне вменялись – пожинать утехи мира, порою так горчащие в слюне, как зернышко кофейное, как мирра.
Ну, что же, враг мой, сядем пряжу прясть, чтобы хоть чем-то удержать друг друга. Поскольку – суть войны – огонь и страсть, противоборство севера и юга. А суть победы выше. Это – тлен. Вот оттого-то и горчит гортань мне. Один из нас попасть был должен в плен пожизненный в моей опочивальне. Для этого и шла с тобой война… любовь…война…я путаю понятья… Ты побежден, и я побеждена, зане внесли редакцию в проклятье.
Не стой, как говорится, на ветру, не жди войны, я от войны устала. Тем более я пленных не беру, вот только пленных мне и не хватало. Не провожу вторжения межу и на могилах не пляшу незримо. Я прохожу и взгляд свой отвожу, взирая мимо, мимо, мимо, мимо.
«Говоришь, любовь? Во цвете лет…»
Говоришь, любовь? Во цвете летЯ одну знавала, было дело.Да на мне живого места нетОт ее расправ и беспредела.Магмой растекалась, беленойПрорастала без противоядий.Как я вышла мудрой и стальнойИз ее магических объятий?Удивляюсь, что еще жива.Как мне удалось ее умаслить?Чем я откупилась от родстваС той, кто убаюкивает насмерть?Приходила. Приводила – на,И на царство возводила сына.У меня порезана спинана ремни, и взрыхлена брюшина.Я ее бежала, как огня,Избегала городов и гульбищ.Но она опять нашла меня.Ну, входи. Погубишь, так погубишь.Душу вознесешь, так возноси:Знаю, учудишь, чего не ждали.Только так и любят на Руси —Через сумасбродства и печали.Будь что будет: вот он, ясный свет,На крючок пальто в прихожей крепит…Где же пропадал ты столько лет,Что прошли и жизнь, и страх, и трепет?
«На юге родины исконной, но второй…»
На юге родины исконной, но второй,В каком-то городке, не видном глазу,Живет моя знакомая – ни разу,За двадцать лет не ссорившись со мной,Но чем-то там беся Ливан и Газу.Она всегда была врачом в Москве,А там пенсионерка, ибо – старость.И так ей тесно там, что в головеНе сходится: да как же с нею сталосьВсе то, что сталось, словно жизней – две.Она, конечно, Израилю дочь,В Цва-хагану, нечай, пускала внука.И если рядом взрывы и галдеж,Она крепится, не подаст и звука,Когда бомбят. В ней страха ни на грош,Но страшно мне, когда у них война.Казалось бы – уже чужие тетки.Но я вот так и вижу, как онаСпускается в подвал своей «высотки»,И так ей страшно, что сама – страшна.И так ей страшно, что не дай господь!А дай ей снова страхи поборотьИ выйти на поверхность Иудеи,Сажать вручную горные сады,Растить детей и не познать бедыКак современной мировой идеи.И пусть она не думает в ночи,Об этом ли мечтали москвичи,Когда в обетованный грунт осели…Короче, я волнуюсь. Столько летЯ вместе с ней под взрывами ракет.Волнуюсь я об этой тете Нелли.
«От моих подушек пахнет небылью…»
От моих подушек пахнет небылью,Радостным сбывающимся сном.В комнате с иссохшеюся мебельюВспыхнул порох о тебе, земном.Бьется в окна шаровою молниейПамять, исчезавшая во мглу.Облик твой, целованный, намоленный,Засветился в правильном углу.Это значит, хоть какой огарочекОт души остался в закромах.Я готовлю для тебя подарочек,Принятый в высоких теремах.Я могла не ждать тебя, отчаяться,Выгрести надежду из углов…Дождалась же! Вот и получается,Что бывает вечная любовь.
«С полными вёдрами с мутной водой…»
Ю. К
С полными вёдрами с мутной водойВстретишь меня по дороге в трехзвонноеНаше Мураново. Ты – молодой,Я – нереальная, я – не рожденная.Ты со свирелью, и нимб золотой.Нимб золотой, и травинка во рту.Нимб золотой, потому что ромашковый.Лель да лелея, в меня, сироту,Ой, не влюбляйся, о прошлом не спрашивай,Мутной водою прольюсь в пустоту.Сколько на свете ты жил до меня,Столько и мне за тобою донашиватьНимб золотой, над прудами звеня,Наши ромашки в Ашукине кашивать,В чаще аукаться, эхо дразня.Песни твои заучу наизусть,Пересекая твоё отражение,Тень на тропе, отступления путь.Мне и самой проходить сквозь сожжениеК взлету, Снегурочке-дурочке. Пусть.
«Лейся, лейся, тихий холод, по спине…»
Лейся, лейся, тихий холод, по спине.Кто на этом свете вспомнит обо мне?В ливне сумрачном, в сиянье золотомЛишь на том о нас вздыхают, лишь на том.Мы умрем, и преумножится запасТихих ангелов, вздыхающих о нас.Сизым голубем когда-нибудь потомПрилечу сюда в сиянье золотом.Я сама сейчас на голубя гляжу,Сыплю хлеб ему, об умерших тужу.Тени, тени окружают, шелестя,Не боюсь вас, но не трогайте дитя.Лишь меня одну влеките в хоровод,Пусть любимые глядят на нас с высот.Скоро небыль перевесит нашу быль.Возвратится кто один меня любил.
«Обратно ехали – пошел в долине снег…»
Я клянусь, что это любовь была…Булат Окуджава
Обратно ехали – пошел в долине снег, вершины гор заволокло туманом. У города автобус взял разбег. Поездка разрешилась вдруг романом, поскольку был там нужный человек, ей нужный так, что не случись его, она бы умерла, скорей всего, вот прямо там, взлетев над древним станом.
Борт двигался подобием креста, вибрировал сквозь бурю аэробус. Зияли всюду пустотой места: внутри и вне. Под ними скрылся глобус, накрылся медным тазом —всё! черта! Ее вдруг осенило – снег в горах был знаком им. В нее вселились страх за глобус и любовной муки робость.
Ревел мотор в грудине и вовне, уже дымился тот, который – в неге. Она решила: «Вся беда – во мне!» Но дело было в небе, в небе, в небе! В ночной, сожравшей Землю, пелене.
Она и после пару-тройку лет на самой одинокой из планет искала Землю во всемирном вебе.