Чтение онлайн

— Как он? — первым делом спросил знахарь, едва Ян переступил порог.

— Да никак, — Ян добрел до лавки и опустился на нее совсем без сил. — Там не осталось даже травинки. Он будет мстить, колдун, и могучий клинок поможет ему в этом, ибо ярость — его рукоять, гнев — его лезвие и ненависть — его острие. Не хотел бы я попасть в число врагов этого чужака.

Знахарь протянул ему деревянный ковш.

— На-ка, выпей кошачьей травки да поспи как следует.

Ян спал день и ночь и еще один день, два раза знахарь клал на окно для домового свежую горбушку, посыпанную солью.

Ингерд пришел через десять дней — угрюмый, худой, с заросшим щетиной почерневшим лицом, и при нем был новый меч. Знахарь ни о чем не спросил его, но во всем облике чужака явственно читалась обреченность, смерть пометила его, и бёрквы неусыпно стерегли его душу. Вяжгир тяжело вздохнул. Он не умел лечить такую болезнь, тут бессильны все травы и заговоры, а других средств он не знал.

До ночи Ингерд метался по избушке, проклиная врага, чьего имени не знал, до ночи бился о стены, не имея сил жить и не имея права умереть, не отомстив. Велики были его страдания, выжигали изнутри каленым железом. Потом он вышел на улицу, долго сидел, глядя на закат, да так и уснул, повалившись в траву.

А знахарь все ворочался с боку на бок на меховом одеяле и думал: а не позвать ли ему опять эриля Харгейда? Только он владел эльдаикой — Магией Рун, в его могуществе Вяжгир не сомневался. Может, совет какой даст… Он еще раз вздохнул. Нет, когда дело маэра касается, советы тут не помогут.

На полке над очагом звякнули чашки, а потом шорох раздался, будто мышь пробежала.

— Ну-ну, не балуй, — миролюбиво произнес знахарь. — Поди-ка лучше погляди, как там парень, жив ли.

В каждом жилище полагалось иметь домового — доброго духа, за хозяйством присматривающего, оберегающего дом от злых, мстительных бёрквов. При случае домовой мог даже подраться с бёрквами, если те желали хозяевам навредить. Одинокий знахарь часто заводил разговоры со своим домовым, хоть ответов и не получал и самого домового не видел, человеческому глазу видеть духа не полагается. А с появлением в избушке чужака домовой и вовсе где-то затаился, только изредка шуршал по ночам да на рассвете.

Наутро знахарь сказал Ингерду, когда тот умывался в ледяной воде грозового ручья:

— Тебе надо прибиться к какому-нибудь роду.

По пояс голый Ингерд выпрямился, в желтых зрачках вспыхнул гнев. Но малорослый щуплый знахарь не отступил перед высоким могучим чужаком, и тот, как прежде Ян, сдался его силе.

— Чего злишься? — сердито спросил знахарь. — В одиночку тут не живут. В одиночку ты никто. Любой подрежет тебе лапы.

— Мне никто не нужен, — глухо ответил Ингерд и отвернулся.

— Аюл, — фыркнул знахарь, бросая полотенце на разукрашенную шрамами спину. — Сам умом-то пораскинь: как против врага без стаи выживешь? Кто прикроет, когда в бой пойдешь?

Ингерд понимал, что знахарь прав, но мысль войти в чужую семью, когда болит еще душа о своей, жгла его.

— Никогда волку не стать цепным псом, — покачал он головой.

— Аюл, — это сказал Ян, который незаметно подобрался к избушке со стороны леса и теперь стоял у дерева, сложив руки на груди. — Нам не нужен цепной пес, своих хватает. Зато лишний клинок не помешает, Годархи и Стигвичи совсем задавили. К слову сказать, они с Асгамирами знаются, может, слышали чего о твоей беде. Мой род готов принять тебя и стать твоим родом, если захочешь.

Земля, что от Белого Моря раскинулась до Теплого, звалась Махагавой, и много племен делили ее. По Келмени селились Рыси, Куницы и Лисы, по Стечве, по левому берегу, — Росомахи, Выдры, Мыши и Вепри, по правому — Медведи, Волки да Лисы. На отрогах Магранны Барсы обитали, вокруг Соль-озера соседились Орлы да Туры.

Три становища было у Соколов: Серебряки ближе к Барсам жили, Веры — у Сердитых порогов, а ниже — Райалы. Но многолетние усобицы подкосили племя, много Соколов полегло. Не хватало воинов три становища охранять, потому перебрались все в одно укрывище, то, что к Горам поближе.

Оберегом рода Серебряного Сокола был сверич — старый раскидистый дуб. Никто не знал, сколько ему лет, и никто не знал человека, который мог бы помнить это. Дуб рос на поляне, окруженной белыми камнями, и был он так велик и могуч, что тень от ветвей его могла накрыть собой два арда — боевых отряда, а один ард насчитывал пятьдесят воинов.

И вот вечером, на закате, когда Стечва из синей сделалась алой и неяркие солнечные лучи, пробившись сквозь густую листву, легли на землю медовыми пятнами, Серебряки, Райалы и Веры собрались на отунг — Священный Круг рода.

У самых корней дуба сели готтары — старейшины, было их трое. Один из Веров, другой из Райалов, третий из Серебряков. Впереди них сел Высокий Янгар Кассар Серебряк — предводитель всех дружин. По обеим сторонам от него — молодые янгры, те, кто ардами командовал, было их пятеро. Вокруг них на траве расселись воины, положив рядом с собой щиты и мечи. Было их большое число.

Племя Ингерда жило в холодных землях, ближе к Белому Морю, и мужчины и женщины носили одежду, искусно сшитую из шкур разных зверей. Соплеменники же Яна были одеты в льняные рубахи и штаны из тонкой кожи. Родичи Ингерда все были темноволосы, и их оружием были мечи и копья, а Соколы — светлые, попадались и рыжие, и среди них было много лучников. Нет, совсем не похожи были они друг на друга.

Ингерда на отунг привел знахарь, потому как чужака приводит тот, кто его приютил. Привел, как и положено, за руку и безоружного, оставил около дуба, а сам отошел.

К Ингерду приблизился кхигд — тот, кто умеет говорить с духом рода. Лицо его и вся голова были замотаны ветхой тряпицей, только глаза виднелись. На поясе у него висели деревянные плашки, испещренные замысловатыми знаками, по ним кхигд умел гадать, и при каждом шаге плашки перестукивались между собой. Возле кхигда мальчик держал наполненную вином тяжелую обрядовую чашу и смотрел на Ингерда испуганными глазами. На Ингерда смотрели все.

Кхигд развел огонь на черном кострище и хриплым голосом затянул обрядовую песню. Языки пламени взметнулись вверх, прогоняя подступающую ночь, и осветили вечувара — безмолвного идола, охранителя рода Серебряного Сокола. Огненные блики плясали на лице его, какого никогда не встретишь среди людей, и Ингерду чудилось, что темные провалы глаз смотрят ему прямо в душу.

Кхигд протянул ему жертвенный нож, отточенный остро, и взял его Ингерд, потому как должно ему было пролить кровь свою добровольно, как требовал того обычай. И руку он уже занес, да вой далекий волка остановил его. Все замерли, а Ингерд вздрогнул и вскинул голову, черные волосы плеснулись по плечам, затрепетали ноздри. Но то чужой был волк, он стаю вел охотиться, и Ингерда глаза потухли.

И острым лезвием разрезал он запястье, и хлынула потоком кровь, и окропила землю у подножия вечувара. На эту кровь пригоршню белой соли бросил кхигд, как требовал того обычай, а раненую руку чужака в вином наполненную чашу опустил. Кровь тут же перестала течь, ведь кхигд обряды знал и мог творить заклятья. А после кармак с волос чужака снял, в огонь швырнул, и только искры к небу. Глядит на вечувара Ингерд, и чудится ему, что грозно смотрит идол, и холодно ему вдруг стало, словно студеный ветер с севера подул. А кхигд ему уж новый кармак на волосы надел, чтоб знали все: отныне Ингерд — Сокол, что в этом племени отныне он живет, хоть и остался Волком по рождению и повадкам.