Чтение онлайн

Положение Ч. Р. Метьюрина действительно становилось очень критическим: надо было оказывать помощь отцу, собственная его семья также увеличивалась; небольшие доходы от скромной должности в соборе св. Патрика не позволяли даже ему самому сводить концы с концами; литературные труды в свою очередь оплачивались мало и плохо.

Метьюрин пытался найти выход из затруднительного положения, решив открыть нечто вроде пансионата для богатых дублинских студентов и давать им уроки. Он надеялся, что увеличит собственный доход и окажет помощь своим родителям, которые, по его собственным словам в том же письме к В. Скотту, "покинуты для всех ужасов нужды, усиленной недугами их возраста". Однако предприятие, задуманное Метьюрином, оказалось делом сложным, трудным и невыгодным. Необходимо было затратить довольно большую сумму на помещение и обзаведение для пансионеров; надо было найти их, а затем потянулась тяжелая и хлопотливая жизнь: ежедневные занятия с ними, житейские заботы и хлопоты. Родители учеников были капризны и выдвигали непомерные требования. С трудом решались проблемы дисциплины и врачебного надзора; все более мучительной становилась ответственность за тех, кого он поселил у себя, несмотря на то что его жена полностью отдавала им свое время и всячески стремилась помочь мужу, переобремененному трудами и заботами. Все это, если верить словам самого Метьюрина, вознаграждалось плохо; доходы были незначительны и ненадежны. "Судите сами, - писал Метьюрин в том же письме к В. Скотту, могу ли я иметь ясный ум и спокойное сердце, когда я сажусь писать?" {Ibid., p. 10.}. А писать было необходимо, поскольку литературное творчество давало ему единственную надежду на возможность улучшения расстроенных и все более запутывавшихся денежных дел: Метьюрин прекрасно понимал, что жить с семьей, к тому же непрерывно увеличивавшейся, исключительно на жалованье в двадцать пять фунтов стерлингов было невозможно. Естественно, что все указанные обстоятельства не могли не наложить на произведения Метьюрина первого периода его литературной деятельности весьма мрачного отпечатка, тем более что образцы, коим он следовал, сами по себе отнюдь не отличались ни светлыми красками, ни веселостью.

2

Ранние повествовательные произведения Метьюрина, начиная от тех, которые в свет выпустил он сам, скрывшись под псевдонимом Денниса Джеспера Мерфи, примыкали к тому типу романов, который достиг наивысшей популярности на рубеже XVIII и XIX вв. и получил название "готического" (the Gothic novel). Родоначальником жанра считается "Замок Отранто" ("Castle of Otranto", 1764) Г. Уолпола; за ним следовала целая серия романов, год от года возраставших в числе, среди которых выделялись изданный Кларой Рив роман "Старый английский барон" ("The Old English Baron", 1777), позже романы Анны Радклиф, в особенности "Удольфские таинства" ("The mysteries of Udolpho", 1794) и "Итальянец" ("The Italian", 1797) - два лучших из шести написанных ею произведений этого рода; наконец, в 1808 г. появился наиболее типичный и характерный образец английского готического романа - "Монах" ("The Monk") Метью Грегори Льюиса (M. G. Lewis). В общем же за полвека (с 1764 по начало 20-х годов XIX в.) в Англии вышли в свет несколько сотен готических романов, принадлежавших перу нескольких десятков писателей, преимущественно второразрядных; многие из этих произведений, жадно читавшихся повсюду, появлялись в нескольких изданиях, переводились на многие европейские языки. С середины 20-х годов XIX в. густая сеть новых готических романов, постоянно раскладывавшихся на прилавках книжных магазинов, стала постепенно редеть. Все явственнее сказывались признаки упадка некогда популярного жанра: творческая фантазия их авторов мало-помалу истощалась; чаще появлялись слабые подражания старым образцам или вялые их пересказы; привычные мотивы их сюжетных схем, возбуждавшие в свое время сильнейшие эмоции читателей, теряли интерес новизны, становились банальными, приедались. Тем не менее воздействие этого жанра, хотя и ослабленного и почти себя исчерпавшего, порой ощущалось то там, то здесь в произведениях английской литературы до самого конца XIX в.

Стоит отметить, что определение "готический роман", утвердившееся в критике для обозначения этого жанра в последней четверти - XVIII в., довольно удачно отразило основные тенденции, складывавшиеся в литературе переходной, предромантической эпохи: возрождение интереса к "варварскому" средневековью, любовь к готическому стилю в архитектуре и искусстве в противовес классическому искусству античного мира и Ренессанса, на которое опиралось европейское Просвещение.

В английской эстетике XVIII в. термин "готический" (gothic), напоминавший о германских племенах - готах, между III и V вв. н. э. разрушивших античную культуру на территории Западной Европы, первоначально был синонимом средневекового варварства. Однако постепенно слово переосмыслялось и приобретало другое значение {Ludlke С. Geschichte des Wortes "Golisch" im 18. und 19. Jahrh. Diss. Heidelberg, 1903 (то же см. в: Zeitschrift fur deutsche Wortforschung, Bd. IV, S. 139 ff.); Longeuil A. The Word "gothic" in eighteenth century criticism.
– Modern Language Notes, vol. XXVIII, 1923, p. 458-459.}. Если для философов-просветителей (например, для Шафтсбери) оно обозначало искусство "ложное, чудовищное, совершенно невозможное в природе и возникшее из убогого наследия рыцарских времен", то во второй половине XVIII в. философы и критики связывали с этим словом совершенно противоположные ощущения и оценки. Готические развалины - руины старых монастырей или замков, ставших почти обязательным местом действия в предромантических романах и повестях, сделались привлекательными по своей живописности и по тем ощущениям, которые они могли вызывать. Теоретики "вкуса" этого времени рекомендуют созерцание развалин не для размышления о победе вандализма над цивилизацией, а потому, что развалины облагораживают пейзаж, внушают меланхолические мысли о прошлом величии или представляют человеку картину его неизбежной будущей судьбы. Так, Вильям Шенстон, в "Разрозненных мыслях о садовом искусстве" советовал созерцать развалины, так как они вызывают "приятную грусть, предшествующую размышлению об исчезнувшем величии", а Сандерсон Миллер получил известность, создавая искусственные руины. Исследователи английского предромантического искусства обнаружили среди его деятелей в эту пору своеобразную эпидемическую болезнь: тяготение к картинам разрушения, распада, смерти, любовь к прогулкам по кладбищам, к ночным лунным пейзажам, к "меланхолии" вообще {Doughty O. U. The English malady of the 18 century.
– Review of English Studies, 1926, vol. II, p. 257-269.}. В литературе поэтической подобные увлечения рождают жанр кладбищенской элегии, унылых философствований на тему о преходящих земных благах, об одиночестве, о дикой природе; в прозе - способствуют становлению готического романа, где в поэтизированном или устрашающем виде представляются развалины средневековых твердынь, гулкие своды старинных монастырей, еще более тревожащие воображение, когда лунные лучи проникают внутрь их пустых помещений сквозь многоцветные стекла витражей, подземелья со склепами, где царствуют смерть и безмолвие.

К концу века на фоне подобных архитектурных декораций повествование становится все более устрашающим и фантастическим; действие нередко переносится в Италию и Испанию и зачастую сосредоточивается в застенках и судилищах Инквизиции (в Англии, как известно, монастыри были уничтожены еще в эпоху Реформации); невинных героинь преследуют отъявленные негодяи или преступные монахи, почти абстрактные носители зла, мстящие всему человечеству.

Первый роман Метьюрина, названный выше, - "Семья Монторио" представляет собою весьма типичный готический роман. Действие его развертывается в Неаполе во второй половине XVII в. Глава богатой и могущественной неаполитанской семьи, граф Орацио де Монторио, по наговорам своего младшего брата обвиняет свою жену, Эрминию, в неверности и хочет убить ее, но он не знает, что Эрминия насильно отдана была ему в жены, хотя сердце ее принадлежало Вердонио, другу ее юных лет, с которым она даже была тайно повенчана. Убедившись в невинности жены, Орацио вынашивает планы мести своему брату за интриги и ложные свидетельства. Орацио покидает Неаполь, едет на Восток, знакомится с тайнами природы, ядами и лекарственными травами, производит какие-то алхимические опыты. Пятнадцать лет спустя он возвращается на родину, переодетый монахом. Потайными ходами, известными ему одному, он проникает в свой старый замок, в котором ныне полновластным хозяином обитает его брат, подчиняет своей воле двух племянников - Ипполито и Аннибала - и заставляет их убить отца. Когда роковая месть совершилась, обнаруживается, что предполагаемые племянники, которых он совратил на убийство, - его собственные сыновья. Разумеется, роман кончается гибелью всех виновных. Построение романа усложнено и запутано намеренно. В кратком введении повествуется о двух молодых офицерах, состоявших на французской военной службе при осаде испанского города Барселоны: это Ипполито и Аннибал, последние представители некогда знаменитого рода Монторио; они обратили на себя внимание как своей безрассудной отвагой, так и какой-то странной для их возраста меланхолической отрешенностью, безысходной грустью. Когда оба они погибают во время осады, некий итальянский офицер, единственный, кто знал их, рассказывает, что оба юноши запятнали себя ненамеренным отцеубийством, и попутно сообщает всю трагическую историю погибшей семьи.

Хотя этот роман малосамостоятелен и представляет собою сюжетную комбинацию мотивов, заимствованных у А. Радклиф и В. Годвина, он все же понравился критике, заметившей в нем признаки несомненного дарования автора. Один из современников назвал "Семью Монторио" произведением, в котором "достаточно блеска и движения по крайней мере для полдюжины заурядных романов" {См.: Idman, р. 23.}; показательно также, что роман этот был издан во французском переводе еще в 1822 г. Всего характернее, однако, то, что о "Семье Монторио" с похвалой отозвался В. Скотт, выделив это первое произведение молодого автора, подлинного имени которого он еще не знал, среди множества других, действительно заурядных готических романов той поры.

В статье, помещенной в "Quarterly Review" 1810 г., В. Скотт, представляя целую панораму готических романов, писал: "Среди многих жалких подражаний "Удольфскому замку" {Роман А. Радклиф В. Скотт называет неточно: его подлинное заглавие "Удольфские таинства" ("The mysteries of Udolpho").} мы неожиданно встретили произведение, на котором следует остановиться. Хотя это произведение отличается дурным вкусом, мы незаметно захвачены были им и, читая его, не могли иногда не отнестись с особым уважением к дарованию автора. Мы никогда не чувствовали большего желания помочь заблудившемуся путнику, чем этому молодому человеку, вкус которого гораздо ниже силы его воображения; мы никогда не видели более наглядного примера таланта, ослабляемого количеством взятой им на себя работы... М-р Мерфи {Псевдоним Метьюрина, стоявший на титульном листе "Семьи Монторио".} обладает сильной и могучей фантазией и с большим уменьем владеет своим языком. В сюжете романа чувствуется влияние других писателей; недостаточную оригинальность этого произведения можно присоединить к другим его несовершенствам, указанным выше. Но все же автор чувствует и понимает человеческие характеры по-своему, и это умение позволяет нам судить, о его способностях" {Quarterly Review, 1810, vol. III, p. 342.}. Два года спустя в письме к Метьюрину (от 23 декабря 1812 г.) В. Скотт вспоминал, что именно он открыл в авторе "Семьи Монторио", еще не зная его подлинного имени, нового писателя, подающего большие надежды, и что его обрадовали также последующие произведения, подписанные тем же еще никому ничего не говорившим псевдонимом {Correspondence, p. 7.}. В "Семье Монторио" несомненно заключались кое-какие черты, особо привлекавшие к себе современников; сквозь запутанный, но банальный сюжет пробивались яркие признаки подлинного и незаурядного дарования. Характерно, что этот первый роман Метьюрина помнился долго: в 1820 г. в журнале "Blackwood's Magazine" в статье о только что вышедшем в свет "Мельмоте Скитальце" речь шла и о "Семье Монторио" как о романе, "остающемся несомненно лучшим произведением" Метьюрина, а еще позже, в начале 30-х годов, уже после смерти Метьюрина, Томас Мур в своей биографии Байрона назвал "Семью Монторио" "единственным произведением, пережившим его автора". В. Скотт, как мы видели, был свободен от подобных преувеличений и судил более здраво, уверяя читателей, что последующие романы Метьюрина были более примечательными, чем его литературный первенец. С особой похвалой В. Скотт отозвался об "Ирландской повести" ("Irish Taie") м-ра Мерфи-Метьюрина. Хотя произведения с таким заглавием у Метьюрина не существует, но два романа, следовавших за "Семьей Монторио", действительно были ирландскими по своим темам и месту действия: в 1808г. вышел в свет "Молодой ирландец" ("The Wild Irish Boy"), в 1811 г.
– "Милезский вождь" ("The Milesian Chief"). По-видимому, В. Скотт имел в виду второе из названных произведений, по своим достоинствам явно превосходившее предшествовавшее.

Роман "Молодой ирландец" не принадлежит к числу лучших произведений Метьюрина, но он все же нашел своих благожелательных читателей даже за пределами Великобритании. Несомненный интерес к нему вызвало то, что автор обратился в нем к ирландской действительности. Прожив некоторое время в ирландской провинциальной глуши, Метьюрин не мог не заинтересоваться местными нравами, национальными характерами, сельским ирландским фольклором, дикой, но живописной природой этой страны. Заглавие этого произведения выбрано с таким расчетом, чтобы читатель вспомнил напечатанный двумя годами ранее роман мисс Оуенсон (Owenson, будущей леди Морган) "The Wild Irish Girl" (1806) - об ирландской девушке, наделенной сильным, необузданным характером: это был первый английский роман на ирландскую тему, проникнутый отчетливой ирландской национально-патриотической тенденцией, романтический по своему колориту, но со счастливым концом и многими сценами идиллического характера. Роман Метьюрина, представляющий собою своего рода параллель к этому произведению Оуенсон, более суров и мрачен, но он столь же проникнут ирландскими патриотическими настроениями, что подчеркнуто и в посвящении его Фрэнсису Роудону, графу Мойра (Francis Rawdon, Earl of Moira), известному в то время защитнику прав ирландцев в парламентской Палате лордов. Ирландии и ее людям в романе Метьюрина посвящено немало лирических страниц, но в целом он не удался автору, так как Метьюрин рискнул изобразить здесь, в частности, среду земельной аристократии, которую он знал мало и плохо. Его политическая позиция в "Молодом ирландце" противоречива, сцены действительной жизни явно не удались ему и казались неестественными; как ни старался Метьюрин отойти здесь от шаблонов готических романов, столь явно выступавших в его первом романе, это у него не получилось. Повествование в "Молодом ирландце" запутано порой без всякой необходимости; мы находим здесь и семейные тайны, и странных людей, между которыми существуют не до конца понятные отношения. Роман начат как автобиографические признания, но их останавливают многочисленные и длинные письма, вкрапленные в рассказ. Основная линия действия все время перемежается побочными отвлекающими эпизодами; не обошлось здесь даже без пустующего замка, в который проникают разбойники.

Через двадцать лет после своего выхода в свет этот роман Метьюрина под упрощенным заглавием "Молодой ирландец" был переведен на французский язык графиней Моле и напечатан в типографии, принадлежавшей Бальзаку (1828).

Следующим романом Метьюрина был "Милезский вождь". Это заглавие требует особого объяснения. Милезцы, по легенде, занесенной в средневековые европейские хроники, - потомки легендарного иберийского короля Миледа {Милед (Miledh) назывался в хрониках также Mileagh, Mileas Easpain, или Milesius Ispanus; по мнению некоторых ирландских историков, подлинное имя его было Gollamh, а Милед, или Милез, было прозвищем его, данным ему бардами и означавший, что он был "героем", или "воином", выходцем из кельтской Испании; в некоторых хрониках рассказано, что и на Иберийский полуостров он явился из Финикии. См.: Sigerson George. Bards of the Gael and Gall. London, 1907, p. 377.}, кельтского происхождения, вторгшиеся в Ирландию около 1300 г. до н. э. Отсюда в Ирландии "милезцами" называли людей, род которых по прямой линии восходил к первым кельтским поселенцам Ирландии, хотя, как известно, эта страна с давних пор была заселена завоевателями разных народностей. В "Милезском вожде" в числе главных действующих лиц изображаются представители этих древних родов, но действие происходит в конце XVIII - начале XIX в., в пору очень обостренных отношений между ирландцами и английской властью Соединенного королевства. Роман Метьюрина вымышленный эпизод из истории ирландских заговоров против англичан; на фоне этой кровавой борьбы повествуется о трагической любви двух молодых людей из враждующих лагерей.

Этот роман в еще большей степени, чем "Молодой ирландец", проникнут ирландскими патриотическими национально-освободительными тенденциями; в то же время в нем даже сильнее, чем в "Молодом ирландце", ощущается воздействие, которое на раннее творчество Метьюрина оказал названный выше роман мисс Сидни Оуенсон; возможно, в частности, что введенный ею в художественную литературу персонаж старого ирландского аристократа, предводителя клана, носителя давних традиций народа, угнетаемого ныне пришельцами (prince of Inismore), внушил Метьюрину весьма живописный и поэтический образ старого "милезца" О'Морвена, в уединении и бедности доживающего свой век в полуразрушенном замке {О близости образов Иннисмора и О'Морвена см.: Idman, p. 62, 95.}.

В "Милезском вожде" довольно широко отражены бурные и кровавые события из истории англо-ирландских распрей, возникших на рубеже XVIII и XIX вв., например восстание Роберта Эммета, друга Томаса Мура, увековеченного последним в ранних выпусках "Ирландских мелодий". Отзвуки этого восстания, очевидцем которого был в Дублине сам Метьюрин, встречаются в ряде последующих его произведений вплоть до "Мельмота Скитальца" {Напомним, например, в "Мельмоте Скитальце" (кн. III, гл. XII) сильно написанную сцену зверской расправы с предателем разъяренной толпы испанцев на мадридской площади; Метьюрин делает к этому рассказу неожиданное примечание о переданной ему очевидцем аналогичной сцене убийства в Дублине 23 июля 1803 г. верховного судьи Ирландии лорда Килуордена во время восстания Р. Эммета.}. Хотя в "Милезском вожде" еще можно проследить некоторую зависимость автора от готических романов, но в этом произведении книжные влияния ослабляются или вовсе отступают перед яркими и впечатляющими сценами реальной жизни; написаны они по непосредственным наблюдениям внимательного и зоркого художника над современной ему ирландской действительностью. Так, тема "узурпации", столь типичная для готической традиции (мы отметили ее уже в "Семье Монторио"), в романе о "милезцах" получает особый и в первую очередь политический смысл: действующие лица романа разделены автором на две группы - захватчиков и угнетаемых; все симпатии автора на стороне приниженных ирландцев, борющихся против высокомерных завоевателей англичан. В романе Метьюрина рассказывается о богатом английском лорде Монткларе, приобретающем древний замок в Ирландии, принадлежащий О'Морвену и его наследникам. Однако эта покупка походит больше на принудительное отнятие силой, чем на торговую сделку: Монтклар легко завладевает поместьем одного из самых древних и благородных ирландских родов потому, что это происходит в стране бедной и подчиненной, в которой богатство иноземца дает ему слишком большие права. Старый представитель рода О'Морвенов живет на границе своих прежних владений в башне древнего замка, находящегося в руинах (описание их оставляет впечатление, что Метьюрин был внимательным читателем "Замка Отранто" Г. Уолпола). Несмотря на свою бедность, О'Морвен сохранил представительность, достоинство и осанку своих ирландских предков, тогда как лорд Монтклар изображен как полная ему противоположность - холодным, эгоистическим, жестоким. Подобные же контрасты отличают и всех других противостоящих друг другу действующих лиц - ирландцев и англичан.

"Местом действия этого романа я избрал собственную страну, - писал Метьюрин в предисловии к "Милезскому вождю", - так как, помоему, это единственная страна на земле, где вследствие странных противоположностей, в которых находятся здесь религия, политика и нравы, смыкаются крайности утонченности и варварства и где наиболее дикие и невероятные ситуации возникают ежечасно перед взорами наших современников". В том же предисловии Метьюрин сделал еще одно признание, которое не с меньшим, если не с большим правом можно было бы отнести ко всем последующим его произведениям: "Если я обладаю каким-либо талантом, то он заключается в умении представить темное еще более мрачным и изображать борение таких страстей, когда душа находится на грани между недозволенным и святотатственным". К "Милезскому вождю", во всяком случае, эти слова относятся полностью.