Чтение онлайн

— Да, есть и еще… Тот, кто отмечен “поцелуем анделиса”, может сотворить немало добра. В сущности, Полуденный Князь так и поступал, когда набирал пограничную стражу, возводил дома для смердов, раздавал погорельцам снедь, наводил новые мосты и закладывал бесчисленные фундаменты под следующую весну. Да что говорить — Дорога Оцмара стала самой богатой и безопасной на всей Тихри… Это так. Но вся беда в том, что тот, кто носит на себе знак анделисова проклятья, может нечаянно встретить женщину, в теле которой, так же, как и у него, будет жить невидимый анделис. И это напасть безмерная, потому что не будет преград, которые удержали бы их от нечестивого союза!

— Здрасьте вам, — снова не удержалась Таира, — два товарища по несчастью — и почему бы им не сочетаться, особливо если законным браком?

— Потому, что от соития двоих проклятых, несущих на себе “поцелуй анделиса”, рождаются самые жуткие твари, когда-либо обитавшие на нашей Тихри. Ледяные локки, джаяхуудлы, шурушетры, смрадные секосои — все это детища подобных браков. Возможно, и ядоточивые хамей — отдаленное их потомство. Легко себе представить, что стало бы с нашей дорогой, если бы ее начал заселять таким сатанинским отродьем не кто-нибудь, а собственный князь!

Дружинники незаметно переглянулись. Рассказ Травяного Рыцаря был чертовски увлекателен, но раздражала неуловимость той грани, которая разделяла в нем реальную историю княжеской вотчины Оцмара и нагромождение легенд и суеверий, к которым тут, наверное, относились вполне серьезно; но для джасперян, озабоченных поисками собственного ненаследного принца, знакомство с местным фольклором было, мягко говоря, несколько несвоевременным.

Острее всех это чувствовала сама принцесса. Хотя их появление на Тихри и началось со знакомства именно с вышеупомянутым отродьем, все равно трезвый разум безоговорочно разносил людей и нелюдь на разные стороны бытия: человеческую и магическую. На каждой заселенной планете встречалось и то и другое в самой различной пропорции. Они враждовали, сосуществовали, сутяжничали, побирались друг у друга и, в сущности, друг друга питали. Но на деле почти никогда не заключали брачных союзов, а если это и случалось, то, как правило, приходили к трагическому финалу стремительно и бесповоротно.

— По тому, как процветает твоя земля, — принцесса дипломатично покривила душой — нищета это была, не расцвет, — можно заключить, что все обошлось. И потом, твой Полуденный Князь так далеко, что его история вряд ли поможет или помешает нам в отыскании ребенка.

— Да, он далеко, — глухо подтвердил великан. — Но его руки дотягиваются до любого, каким бы расстоянием и временем он ни был бы отделен от княжьего двора. Сегодня эти руки дотянулись до моего отца.

— Прости, — быстро проговорила мона Сэниа, осознавая жестокость своей бестактности. — Я никак не думала, что твой отец мог быть замешан в дворцовых интригах…

— Он и не был замешан. Он был слишком мудр и великодушен. Но те, кто окружал старого Отногула, кто подтирал рукавами его тарелки и заплетал в косички хвосты его рогатов, благородством не отличались. Узнав о случившемся, они, долго не рассуждая, решили выкрасть наследника. И выкрали.

Мона Сэниа едва удержалась от того, чтобы пожать плечами, — обыкновенный дворцовый заговор, что ж тут такого?

— Но вот тут мой отец не остался в стороне. Он поднял верные Отногулу отряды и освободил мальчика. Заговорщики даже не успели объявить кого-нибудь новым князем, как уже все было кончено. Отногул расправился с ними жестоко, но иначе было и нельзя: его здоровье от всех волнений окончательно пошатнулось, и в любой миг он мог отправиться в княжескую анделахаллу. Оставлять же сына в перебесившейся своре не стал бы никто на его месте. И свору по его приказу перебили.

Огромные и неуклюжие пальцы Травяного Рыцаря подбирали с земли травинки и соломинки, которые превращались в тугой жгутик. Таира следила за их движениями с преувеличенной сосредоточенностью, высунув копчик языка. Скюз, видя такое внимание, невольно покусывал губы.

— Последние годы старого князя были самыми безмятежными, — как говорят у нас, на ласковом солнце и телеги не скрипят. На дороге Отногула ничего не скрипело. Но вот анделисы унесли его душу по ледяному пути в бессолнечные долины мрака, и священная звезда княжеской власти перешла в руки мальчика.

— А старый Отногул умер своей смертью? — как бы невзначай бросил Сорк.

Великан покачал головой:

— Это может знать только солнце — оно видит все от начала дороги до ее исхода. Князь, как всегда, запрягал свою колесницу, но молния вырвалась и поразила его. Было ли это случайностью? Если кто-то и виновен, то он наверняка унесет свою тайну в ледяной край.

— Молния — это лошадь, то есть единорог? — спросила Таира.

— Молния — это молния. Иногда князю помогал придворный колдун, но тут его почему-то не оказалось, и первое, что сделал молодой правитель, — сослал сибиллу сюда, на самый копчик хвоста нашей дороги. И тогда мне посчастливилось: от скуки он решил взять себе ученика, а так как я был самым младшим сыном, которому никогда не достался бы отцовский караван, я попросился к опальному чародею на испытание. Тот признал меня ни к чему не годным — ни к волшбе, ни к предсказаниям, по согласился научить меня простейшему врачеванию. Думаю, что тут он польстился на сытный стол моего отца, — ведь за освобождение сына Отногул сделал его трехстоялым караванником с жалованьем алыми перлами и кормлением с восьми полей…

Несмотря на серьезность и в какой-то степени трагичность повествования, Таира едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Она заслонила рот ладошкой и шепнула стоявшему сзади Скюзу:

— Трехстоялый — это что, стоящий на трех ногах?

Рассказчик то ли услышал, то ли догадался о смысле ее вопроса:

— Когда наши караваны останавливаются, то согнать их с места могут только солнцезаконники, получившие недоброе предзнаменование, или стражи по доносу. А вот стоялых караванников никто не смеет поторопить. Трехстоялый — это самый вельможный из всех, он имеет право стоять на одном месте три раза по тому сроку, который потребен женщине, чтобы выносить ребенка от зачатия до рождения. Три преджизни.

— Впервые встречаю такую меру времени, — задумчиво проговорила мона Сэниа. — Похоже, что к человеческой жизни у вас когда-то относились с уважением.

— Отголоски старого, доброго матриархата, — предположила Таира.

— Жизнь человека уважают у нас и сейчас, — возразил Лронг, — и недешево ценили тогда, когда молодой князь (он сначала рьяно, как и следовало ожидать от проклятого анделисами, взялся за дело) начал строить, разглаживать дорогу, переправлять в весенний край несметные запасы еды. Но через пять–шесть преджизней стало ясно, что он строит не только дома и мосты, — целые сонмы смердов, оторванных от своих караванов, были согнаны на восход…

— Прости, уважаемый, — как бы мимоходом спросил Сорк, — а не покажешь ли, где это восход?

— Это знает каждый ребенок, — нетерпеливо отмахнулся Лронг, никак не выказывая удивления перед таким наивным вопросом. — Мы все идем на восход — а иначе куда же?

И он своей огромной рукой твердо указал на запад.

— А! — только и сказал Сорк, похоже, у пего на этот счет зародилась какая-то мысль.

— Да, так вот. Оказалось, что в весеннем краю строятся диковинные дворцы, с воздушными мостками, висячими садами, бесчисленными башенками и воротцами… Сказочные чертоги, в которых невозможно жить — заблудишься. Но ничего, молодой властитель имеет право на такую блажь, хотя, видит солнце, слишком много хлопот для будущей столицы, ведь и ей положен предел в пятистояние. Но еще дальше на восход князь велел насыпать громадную гору — в основе лежал природный холм, который он приказал поднять в высоту и придать ему вид громадной невиданной твари наподобие лягушки болотной, обратившей свою морду на солнце. Князь собственноручно начертал план сооружения на высушенной коже молодого гуки–куки, с тем чтобы на голове этого земляного гада, словно корона, поднялся маленький пятибашенный замок.

— Твой принц — романтичный юноша, — заметила Таира. — Сколько ему было, когда он взошел на престол?

— Шестьнавосемь преджизией, — отвечал Лронг, не подозревая, что вызовет всеобщее недоумение столь диковинным числительным.

Таира через плечо оглянулась на Скюза — юноша, уже привыкший к загадкам чужих миров, сориентировался на ходу и незаметно показал ей восемь пальцев, а затем еще шесть. Она сердито насупилась — о шайтаний хвост, неужели сама не могла додуматься, что тихриане, у которых всего четыре пальца, не смогут считать на десятки!