Чтение онлайн

Красивой была моя деревня. Избы — сплошь в деревянных кружевах. Любили красоту люди, находили время даже в те «мрачные царские времена» наводить ее. Строили навечно, мечтали жить на отчей земле. Сейчас из дерева живицу высосут, прогонят его в брус, слепят как попало дом, он через пару лет затрухлявел. Раньше сибирские мужики по-другому избы рубили. Навалят леса ранней весной, лежит он до лета, квасится. После ошкурят, просушат на вагах. Ударишь по бревну обухом топора — звон!

Солоно жилось при «неразвитом» социализме крестьянам: поставки, нехватка техники, товаров. Но верили они в «светлое будущее» своей деревни, цеплялись из последних сил за отчую землю. Обманули, согнали их с насиженных мест окаянные приживальщики, захватившие власть. Сегодня ту повальную миграцию крестьян в город политические оборотни называют «закономерным историческим процессом». Запланированное убийство России…

Вспоминая о родном ленском крае, я горько ворошил забытое, смотрел в рассветную даль и молчал. О чем говорить? Получается, каждый народ достоин своего хозяина, если не может постоять за себя.

На перепутанные травы струился алый свет, змеисто извивался между прибрежными березками и стекал в озеро. Гулко разбиваясь о тихую воду, с понурых ив капала крупная роса.

— Озеруха плачет, — скорбно произнес старик. С хрустом поднялся и огляделся.

— Затих щеглуха, устал. Горлышко росой моет. И человек устает. Без надежи и веры человек быстро изнашивается. Когда все хорошо — и умирать не страшно…

— Затих щеглуха, затих, — еще раз повторил он. Спустился к устью ручейка и стал разматывать удочку. Словно вспомнив о чем-то сокровенном, обернулся ко мне: — Довелись, Натолий, сызнова за етого щеглуху воевать пойду!

Только теперь, когда рассвело, я по-настоящему разглядел товарища по ночевке. Сутуловатый, сухопарый. Глаза синие, проницательные. Прозрачный ручеек колебался у его ног, лучился и пел.

— Сто лет не рыбалил, — ворковал старик, пристраивая на ивовой рогульке иссохшее до трещин кривое удилище. Увидел в воде свое отражение и удивился: — Моложавый какой я там, да бравый! — Усмехнулся разочарованно: — Обман зрения…

Обрывистое устье ручейка было глубоким. Воду тихо вертело. С первого же заброса старик выудил карасишку величиной с ладонь.

— Рыбак душу не морит, — раздалось с противоположного берега. — Рыбы нету… чай варит! — Пастух Гриня помахал нам рукой: — Здорово, мужики! Опохмелиться не желаете? Гутька, неси бутылку и стакан…

— Спасибо, — отказались мы хором.

— Как хотите, уговаривать не стану, — обиделся пастух. — А я опохмелюсь. У одного только дятла голова не болит, да и тот от сотрясенья мозгов рано помирает. — И направился в пастушью избушку.

Старик оказался прав: кое-какие караси в устье ручейка и правда держались. Видимо, постоянный приток чистой воды создавал им мало-мальские условия для существования, и они не вымерли. Стекающую из коровника во время дождей навозную жижу сносило течением в тупик озера, где избыток ее по канавке стекал в ложбину, богато заросшую болотной всячиной.

Я пошел в верховье ручейка поискать кислицу. Наткнулся на необобранный курешок, мигом затарил корзинку красными прозрачными ягодами и вернулся на место ночевки — попытать рыбацкое счастье.

Старик уже собирался домой. Он поймал с чертову дюжину неболыпеньких карасей и радовался:

— Эх, мать честная, домой с уловом вернусь! Вот старухе праздник-то будет. Давненько сибирской ушки не пробовали… — мотнул бороденкой на озеро. — Найдется умная головушка, уберет коровий лазарет, озеруху спустит, грязь ладом повыскребет и снова чистой водой заполнит…

Собравшись в поход, Сидор приподнял на голове полинявший картуз:

— Ну, будь здоров, Натолий!

Повернулся и поковылял по подсохшему проселку домой. Русская душа!

Плетусь по ухабистой полевой дороге, перекидываю с руки на руку ведерко, полное костлявых ягод боярышника. Вижу: сидит при обочине на бревнышке старушка в красной шапочке. Сел рядом перевести дух.

— Не помешаю?

— Чего спрашивать, коли сел?! — Красная Шапочка оказалась разговористой… — Гляди-ка, боярки набрал! Полезная ягода. Особенно от жабы. В детстве, помню, звякнет утренник — айда с подружкой на речку Ушаковку: там ее красно урожалось! Налепим сладких комков и лакомимся. Сахара даже в праздники не видели, война шла.

Лицо приветливой незнакомки странно сияло, из глаз струился небесный огонь. Мне стало не по себе. Захотелось встать и уйти. Она как бы разгадала мое намерение, удержала за локоть.

— А я вот за капусткой ходила. Дай Бог агроному здоровьица, разрешил по убранному поживиться. Обычно гонят. Запахивают, чтобы народ не попользовался. Тоже правильно: не садил, не поливал… Горожан понаехало! Я — ловкая, дюжину вилочков у них из-под носа выхватила. Не беда, что гнильцой сбоку побиты, дома обстругаю ножичком и пошинкую впрок — обману зимушку. На столе капуста — в животе не пусто. Раньше она копейки стоила. Горожане в поле не совались, зазорным считалось.

Вилочки в двух связанных между собой авоськах были похожи больше на детские мячи. Стукни оземь — подпрыгнут до белого облачка.

Напротив нас, ехидно посмеиваясь зеркальными стеклами, лихо притормозила серая иномарка. Высунулся курчавый молодец.

— Бабка, где тут капустное поле?

— Езжай направо, касатик, — махнула рукой Красная Шапочка в сторону дальней свалки и спохватилась, когда автомобиль уже исчез в клубах пыли: — Ошиблась, будь я неладна, не туда направила.

Стало обидно за ее ласковый разговор с курчавым хватом, примчавшимся за дармовой капустой. Такой все соберет, где плохо лежит.

Кого только не встретишь об эту пору за деревенской околицей — и пеших, и на костылях, и на колесах. Одних гонит беспросветная нужда, других — жадность. Все стремятся что-то урвать от земли, которую давно любить перестали. Если бы любили, не докатились бы до волчьей жизни. Живем, как по трясине идем — не знаем, где засосет.

Вспугнув мои невеселые мысли, Красная Шапочка неожиданно рассмеялась:

— Намедни бегала на пахоту за морковкой. Наковыряла обломочков, несу домой. Догоняет дедок с бутылками в рюкзаке и с лету сватать: «Выходи, пава, за меня замуж, озолочу!» Забавный. Давай с ним в кошки-мышки играть, мозги пудрить. С болтовней путь короче кажется. Откуда ни возьмись, караульщики капусты: «Показывай, орел, что несешь?» Поддатые крепко. «Не имеете права без ордера обыск чинить, — уперся дедок. — Без адвоката лопотать с пьяными не желаю…» Насмотрелся лысый чудак американских фильмов, решил, видимо, передо мной грамотешкой блеснуть. Огрели плеткой, он и закатил яблочки. Караульщики испугались — и тягу. Лежит, распустился. И воздух в рот дула, и руки-ноги сгибала, еле-еле отводилась. Что, говорю, жених, одыбал? Завтра в церковь пойдем венчаться, коли до поцелуев дело дошло. Мычит в ответ. Да вон, легок золотарь на помине — сто лет проживет!

Поравнявшись с нами, дедок на ходу приподнял соломенную шляпу, смущенно поздоровался. В уемистом рюкзаке звякнула стеклотара, вроде тоже приветствовала нас. Жених был худ и бедно одет.

— Как там адвокат поживает? — на полном серьезе спросила Красная Шапочка.

— Чудесно! — отпарировал дедок, подозрительно ожег меня цыганскими глазами и прибавил шагу. Его явно напугали мои казацкие усы и форма омоновца, которую мне насильно сунул сосед-сердечник за пакет сушеной боярки.

— Геолог… — Красная Шапочка печально посмотрела деду вслед, перекрестилась. — Под старость лет залежи пустых бутылок открыл, носит втихаря. Бобыль. Вот и я одна как перст. Еще при коммунистах надсадилась от железяк на заводе, осталась без детей. Летось мужа похоронила, на операцию денег не нашлось. Где тонко, там и рвется. На советскую пенсию можно было концы с концами связывать, а на нынешнюю — скупому хозяину собаку не прокормить. За квартиру — отдай, за электричество — отдай. Остаются злыдни, как хошь, так и живи. Демократия! Телевизор включишь — сплошь шизофреники. Чавкают шоколад-мармелад, галятся над голодными ребятишечками. Как-то молодая пара шизофреников набивалась в родню: «Пропиши нас, бабушка, будем ухаживать за тобой, кормить-поить…» Отказалась. Быстренько на тот свет отправят, а квартиру присвоят. Лучше ее на детский дом перепишу. Приватизированная! Вот и возьмут надо мной шефство сиротки…