Чтение онлайн

Дедушка Север поведал о своем горе…

— Бабушка Капустница пакостит! — догадался пестрый дятел. — В дырявом шалаше за рекой живет. Днем белой бабочкой над огородом порхает, потуже да послаще кочаны высматривает, а ночью по радуге-дуге воровать бегает.

— Что же делать? — растерялись дедушка Север и солнечные зайчики.

— Радугу-дугу подпилите, — посоветовал пестрый дятел и подарил им на прощание зубчатое перышко.

Подпилили они радугу-дугу зубчатым перышком, бежала ночью бабушка Капустница в огород и упала в реку.

— Спасите! — кричит. — Тону!

Пожалел дедушка Север проказницу — живая душа всё-таки, — прыгнул в лодку и поплыл на выручку.

— Будешь еще воровать? — спрашивает.

— Не… буду… — захлебываясь водой, пообещала бабушка Капустница.

— Поклянись самым дорогим, — не поверил он.

— Клянусь… кап… капустой… — пробулькала та и, пуская пузыри, пошла ко дну.

Выхватил ее из быстрой Лены дедушка Север, мокрую-премокрую привел домой. Обсушилась она у печки, хотела белой бабочкой обернуться и улететь, да река всю колдовскую силу отняла и в море Лаптевых унесла. Залилась бабушка Капустница горючими слезами.

Солнечные зайчики обступили дедушку Севера, умоляют:

— Возьми сироту к себе жить. Куда она теперь пойдет? Ни двора, ни кола…

— Пусть сначала у Огородного Пугала прощения попросит, — сердито буркнул тот. — Сходили бы лучше, защитнички, радугу-дугу под навес прибрали, пригодится еще…

Не успело красное лето по медовым лугам вдоволь нагуляться — осень на дворе. Загребая хрустальными весёлками синее небушко, поплыли на юг в серебряных лодочках тундряные лебеди.

Бабушка Капустница оказалась старательной и умелой хозяйкой. Овощи помогла в огороде убрать, между рамами на подоконники зеленого мха для тепла настлала и сверху, для красоты, гроздья алой рябины положила. На Огородном Пугале рваную шубейку починила, дедушке Северу праздничную рубаху сшила. Тот тоже в долгу не остался — выходные валенки ей скатал и посерёдке горницы поставил.

Солнечные зайчики в прятки играли — два из них спрятались туда. Бабушка Капустница пол подметала, вставила валенки голяшкой в голяшку и сунула за печку.

Не успела осень проводить тундряных лебедей — быструю Лену сковало матерым льдом. Наступила длинная полярная ночь. Солнечные зайчики надолго убежали в дремучие леса. Пусто без них стало в избушке.

Сидят за столом дедушка Север и бабушка Капустница, печально смотрят друг на друга и молчат. До того без солнечных зайчиков одиноко, что румяные пироги с капустой в рот не лезут.

— Эх, были бы у нас внучата, — вздохнул дедушка Север. — Я бы им из радуги-дуги салазки смастерил…

— Я к салазкам веревочку из лунного света свила бы… — вздохнула бабушка Капустница.

И опять молчат.

— Одену-ка я праздничную рубаху, — сказал дедушка Север.

— Обую-ка я выходные валенки, — сказала бабушка Капустница.

Только стала обувать выходные валенки… тут из них и выскочили на волю два солнечных зайчика. Попрыгали-попрыгали по горнице и превратились в девочку и мальчика, да таких пригожих и нарядных — краше на всем белом свете не сыщешь!

— Здравствуй, дедушка! Здравствуй, бабушка! — и скок за стол.

Пока румяные пироги с капустой уплетали, дедушка Север

зубчатым перышком из двух половинок радуги-дуги обещанные салазки смастерил, а бабушка Капустница к ним из лунного света веревочку свила.

Пошли с горки кататься! От салазок такое сияние исходит, что глаза режет.

Народ в далеких деревнях высыпал на улицу, любуется на переливающееся всеми цветами радуги небо и говорит:

— Это дедушка Север и бабушка Капустница с внучатами на волшебных салазках с горки катаются…

Жили да порвали жилы на байкальском перестепье старик и старуха. Был у них сын Ванюшка. Ничегошеньки-то ему не оставили после себя, кроме зеленого мха на крыше и старой сивой кобылы. Давно бы парень загнулся, если бы не сиротка Марьяша, жившая по соседству. Поддерживала молочком, а он за это буренке на зиму сено готовил. Косил да поглядывал, чтобы перепелочка или божья коровка под литовку не попали.

От старой сивой кобылы никакого толку в хозяйстве не было. Разве что умела говорить на человеческом языке. Наобещает хозяину золотые горы, а дела коснется — паута с себя хвостом смахнуть не в силах.

Паслась однажды на ближнем выгоне, на припорошенных октябрьским снежком ощипках. Пробегал мимо огненный жеребец с месяцем во лбу и увел в дикое поле с ветром поиграть. Наигралась она с ветром и вернулась еле живая на родные задворки…

Отвыла за околицей голодной волчицей зима, отжурчала по косогорам мутная снежница, отпраздновали муравьи Троицу последним березовым соком — старая сивая кобыла попросила Ванюшку:

— Сводил бы, хозяин, в ночное, свежей травки отведать, ключевой водицы попить.

Уважил: повел.

Стоит богач у окованных железом ворот и надсмехается:

— Родился без рубашки — без штанов умрешь!

— Не глумись, будут и у тебя от частого сита редкие пироги, — ответил Ванюшка.

Привел старую сивую кобылу в ночное, уздечку снял и на куст повесил. Развел костер и завалился на дырявый полушубок в небе звезды считать.

Проснулся на зорьке, а кобыла ожеребилась!

Заплакала и говорит:

— Отдай мое мясо бурым медведушкам; шкуру сожги и пепел по ясным росам развей. Жеребеночка Водолеем назови, слушайся его во всем…

Сказала так-то и отошла в мир иной.

Жеребеночек — горбатенький, ушастенький, с лучистой звездочкой во лбу. На копытца встать пытается, хотя еще и не обсох. «Этот почище матери будет про золотые горы заливать, — невольно улыбнулся Ванюшка. — Мастью-то сивее некуда!»

Отдал кобылье мясо бурым медведушкам; шкуру сжег и пепел по ясным росам развеял. Уздечку на плечо, жеребеночка завернул в полушубок и принес домой. Стала Марьяша, добрая душа, Водолея парным коровьим молоком поить, в теплой воде купать и костяным гребешком расчесывать.

Жеребеночек окреп, на копытца встал. Лучистую звездочку сажей замазал, чтобы конокрадов не смущала, перемахнул через ограду и давай туда-сюда по улице резвиться.

Богач стоит у ворот, окованных железом, и галится:

— Ну и рахит! Ржать, да сено жрать…

Водолею-то дар от матери передался — на человеческом языке говорить. Он, озорства ради, возьми и крикни:

— Затвердила сорока Якова одно про всякого!

Богач удивленно заозирался по сторонам, но никого, кроме уродливого жеребенка и сидевших на лавочке дочек-лентяек, не увидел и подумал, что померещилось.