Чтение онлайн

Шляфлер внезапно обмяк. Это видно даже по его лицу. Теперь он в руках Фёдлера. Откуда, черт побери, этот проклятый кабан знает про разговор с Вибольдом? Неужели Вибольд донес? Если да, еще не поздно взять его на аэродроме. А может, толстощекий адъютант обер-лейтенант Панек? Может, Фёдлер распорядился, минуя контрразведку и Ведомство по охране конституции, установить у него подслушивающее устройство?

— Чего вы от меня добиваетесь? — спрашивает Шляфлер. — Думается, я не готов обсуждать все детали.

— Обсуждение, господин полковник, совершенно излишне. Кажется, у вас в тайной организации это не принято. Скажите мне сначала, кто украл первую ракету?

— Думаю, что террористы.

— Кто именно?

— Мне кажется, это была «Группа М», которой командует этот… супертеррорист Челли.

— Выходит, они сами изготовили лазер и все те игрушки, которые понадобились для налета? Ваши люди, полковник, довольно медленно работают. Во втором рапорте Граудера упоминается какой-то сверхсекретный передатчик, пропавший с дивизионного склада как раз тогда, когда на дежурстве был ваш хороший знакомый капитан Вибольд. Неужели вы не могли свернуть шею тому, кто донес об этом Граудеру? Это сообщение лежит на письменном столе у Лютнера.

— О втором рапорте я ничего не знаю. Я знаком только с текстом первого.

— Значит, полковник, вас перехитрили. Ваши люди в следственной группе провалили дело. Тем лучше. У вас нет иного выхода, как действовать вместе со мной, поскольку вы непосредственно замешаны в налете на эту самую «шестерку».

Шляфлер сидит неподвижно и думает об одном: чего в действительности хочет Фёдлер? Известна его нелояльность по отношению к канцлеру. Известно, что он ни разу не воспользовался случаем, чтобы навредить тайной организации, хотя в открытую ее не поддерживал. Известно, что это человек беспощадный и страшно честолюбивый. Знает ли он, что Шляфлер формально возглавляет тайную организацию? И знает ли фамилию подлинного руководителя, постоянно проживающего в Виндхуке?

Но Фёдлер внезапно меняет тон, садится ближе к Шляфлеру и заводит разговор в почти дружеском тоне.

— Видите, Шляфлер, ситуация в стране за сегодняшнее утро резко изменилась. Сложилось совсем новое соотношение сил. И все говорит о том, что оно может измениться в европейском, а может быть, и в мировом масштабе. Такие люди, как вы и ваши коллеги, должны быстро сделать свой выбор. Но об этом позже. Скажите мне, но совершенно искренне и без недомолвок: как вы смотрите на действия террористов в нашей стране?

На минуту Шляфлер задумывается и приходит к выводу, что Фёдлер прав. С таким человеком не стоит играть в прятки.

— Те, кто похищает людей и подкладывает бомбы, — говорит полковник, — это банда ничего не стоящих выродков, у которых голова набита соломой. Они опасны для случайных прохожих и таких высокопоставленных лиц, которые не позаботились о надежной охране. Они не опасны для нашей системы, хотя сами убеждены в противном. Так себе, досадная мелочь. Под нашей системой я подразумеваю, разумеется, то, что существует в настоящее время. Но если взглянуть на явление терроризма глубже, не думаю, что оно настолько вредно, как представляется, например, канцлеру Лютнеру. На мой взгляд, нашей нации больше всего угрожают пассивность, изнеженность, отсутствие бдительности перед лицом угрозы извне. Деятельность террористов, оперирующих лозунгами революции и уничтожения буржуазного, как они говорят, государства, вносит в общественную жизнь полезный элемент отрезвления, уважения к людям в мундирах, стремления к порядку, а также чувство общности национальных целей. Поэтому я бы лично сожалел, если бы в Федеративной Республике в живых не осталось ни одного террориста.

— Пока я согласен со всем, что вы сказали, — замечает Фёдлер. — Продолжайте.

— И я, и мои друзья, — продолжает Шляфлер, чувствуя в Фёдлере партнера, — считаем, что мир идет к резкой конфронтации и вскоре отвергнет весь этот противонравственный хаос, который внесли в нашу жизнь последние десятилетия. Чем быстрее скомпрометируют себя левые лозунги, тем лучше. Поэтому террористов следует истреблять, когда они слишком докучают, но надо их и… Ну, опекать — это, пожалуй, слишком, скорее, негласно поддерживать, чтобы они не исчезли со сцены. Единственная трудность в том, что с ними не о чем разговаривать, по крайней мере здесь у нас. Вбили в голову какие-то идиотские фразы и сами не знают, чего хотят. Поэтому невозможна, так сказать, координация действий. Разумеется, все выглядит иначе, если имеешь дело с их руководством.

— Значит, существует какой-то международный центр, который всем этим заправляет?

— Конечно. Я думал, что вы, господин канцлер, об этом знаете.

— Нет. Об этом как раз не знаю. Я буду весьма признателен, если вы мне дадите соответствующую информацию. Кто руководит центром?

— Некто Халед. Фигура довольно таинственная, но не настолько, чтобы о нем ничего не было известно. Живет обычно в Касабланке.

— Он связан с мафией?

— Разумеется. Речь идет о слишком крупных суммах и о слишком большом количестве оружия, чтобы мафия смотрела на это сквозь пальцы. Но мафия — не единственный его хозяин и источник средств. О других мне трудно сейчас что-либо сказать.

— Каковы взгляды Халеда? Если вы вели с ним переговоры, то, верно, сориентировались, к чему он стремится.

— Я не думаю, господин канцлер, что у этого человека есть какие бы то ни было взгляды. Вам, наверное, попадалось много подобных людей, а они друг от друга ничем не отличаются. Низкого роста, толстый, с бриллиантовым перстнем на пальце, с кричащим галстуком и в скрипучих ботинках. Хитер. Разговаривать с ним можно только, так сказать, о технических вопросах.

— При случае вы мне о нем расскажете поподробнее. Сейчас пора заканчивать. Свои предложения изложу, с вашего позволения, в трех главных пунктах. Во-первых: я не разделяю целей вашей организации, не намерен в нее войти и не думаю, чтобы вам удалось выиграть. Но это ни в чем не меняет того факта, что значительную часть пути мы можем пройти вместе, потому что мы оба считаем, что система, которую представляет Дагоберт Лютнер, не служит германским интересам. Поэтому вы и ваши коллеги можете рассчитывать на мое молчание. Во-вторых: вскоре сюда вернется из Пекина посол Родерих-Тёч, человек, который будет говорить от моего имени и действовать по моему поручению. Прошу вас сотрудничать с ним в той степени, в какой вы оба сочтете целесообразным. В-третьих: теперь мы оба будем настаивать на том, что кража боеголовок совершена агентами восточной зоны или самими русскими. Но пусть ваши люди не делают стольких ошибок. Лютнер направил с инспекцией своего военного адъютанта для проверки безопасности на всех базах, а он парень очень упрямый.

— Это как раз нетрудно уладить. Фон Ризенталь ничего не увидит и никуда не попадет.

— Это уже слишком. Должен же он выполнить свою миссию. Иначе у Лютнера возникнут подозрения. Ему он поверит. А кстати, где находятся боеголовки?

— Скоро будут в надежном месте.

— Стерегите получше, чтоб их не украли. Вы знаете, это опасные игрушки. Не мне вас учить, насколько они опасны с военной точки зрения, но политическая опасность куда сильнее номинальной мощности этих бесхозных боеголовок. Теперь, Шляфлер, я должен с вами попрощаться. Надеюсь, мы поняли друг друга. Если возникнут непредвиденные трудности, звоните мне. Надеюсь, что с этим глупым мальчишкой, министром Ламхубером, вы справитесь своими средствами.

При упоминании о министре внутренних дел Дитрихе Ламхубере полковник Шляфлер презрительно улыбается. Это действительно не препятствие.

Шляфлер встает, подает руку вице-канцлеру, но, не доходя до двери, возвращается и спрашивает:

— Господин канцлер, еще один вопрос, в сущности личного характера. Как вы узнали о моей встрече с Вибольдом? Я полагал, что принял абсолютно все меры предосторожности…

— И вы думаете, что я об этом расскажу?

— Не сам ли Вибольд…

— Полковник, вы задаете слишком много вопросов. А на это косо смотрят в вашей организации. Прощайте.

— Я спрашиваю, так как намерен наказать Вибольда. Если вы не отрицаете…

— Не вмешиваюсь в ваши дела. Прощайте, полковник. Меня ждут дела.

Вице-канцлер Фёдлер подкатывается на своих коротеньких ножках к столу, закуривает четвертую за день сигару (врач разрешил только две, но в такой необычный день запретом можно пренебречь), распускает шнурки на ботинках, расстегивает жилет и наскоро перечисляет в уме свои неотложные задачи.

Первая на очереди — пресса. Фёдлер всей душой презирает журналистов, но он достаточно опытный политик, чтобы знать: конфликт с прессой никогда пользы не приносит, даже если на руках у тебя все козыри. Вице-канцлер сочинил для собственного употребления одно забавное правило, которое называет про себя «доктриной Фёдлера»: атакуй их, пока они сами тебя не атакуют. Практически это гораздо чаще означает привлечение на свою сторону, нежели запугивание. Журналистов вопреки видимости очень редко можно купить за деньги, зато их всегда можно купить любезностью, лестью, а особенно приобщением к подлинным или мнимым секретам власти. Если они чувствуют, что в них нуждаются и им доверяют, то за это готовы написать все на свете. И если пишут по убеждению, трудно переоценить ту пользу, которую они приносят как инструменты воздействия на общественное мнение. Их можно и заставить писать, это нетрудно. Но результаты рано или поздно окажутся плачевными.